2 февраля. Прошло два с половиной месяца, а если точнее – 79 дней с тех пор, как я последний раз воочию видел Ханну. И всё это время она была в моей голове, в снах, в каждой случайной мысли.

Я пытался жить дальше, но Ханна была как та самая песня, которая застревает в голове. Только вместо слов – её голос. Вместо мелодии – воспоминания.

После того звонка – того, где она узнала о переводе и пришла в ярость – мы не общались до самого Рождества. Первой не выдержала мама. Она позвонила Ханне, едва в Нью-Йорке наступило утро, просто чтобы пожелать счастливого Рождества. Они проговорили больше часа, и я до сих пор не знаю, о чём. Спрашивать не решился. Было это уважением к их разговору или обычным страхом услышать, что я там всё ещё ненавистная и запретная тема – не имеет значения. Но вскоре после этого звонка Ханна написала мне. Короткое, сдержанное поздравление. Но даже оно оказалось глотком воздуха – сигналом, что лёд между нами начал чуть-чуть трескаться.

1 января Ханна снова написала. Поздравила с Новым годом, спросила, как я и как там Бэтмен. Я отправил ей пару фото – пушистый засранец, как всегда, устроился на моих плечах, уверенный, что это его личная лежанка. В ответ Ханна засыпала меня смеющимися смайликами, а через несколько секунд прислала своё фото, на котором она обнимала мопса. Маленького, четырёхмесячного мопса по кличке Робин. Девочка Робин. Ханна написала, что это её рождественский подарок самой себе. Мол, теперь у неё есть стимул выбираться из дома.

Я смотрел на её лицо и вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь, как дурак. Она была счастлива, и этого было достаточно, чтобы стать счастливым мне.

Всё это время я жил в Монако на огромной вилле, которую отец подарил своей матери – Элеоноре. Днём согласовывал дизайн-проекты по новым отелям, мотался в Париж, Берлин, Барселону и обратно. Иногда мне казалось, что я держусь только за счёт этой суеты. Работа не задаёт лишних вопросов – не спрашивает, почему ты не спишь по ночам, почему так сжимается сердце, когда смотришь на пустую половину кровати. Она просто грузит задачами: подпиши, согласуй, действуй. И я действовал, потому что только в движении ещё чувствовал, что живу.

Час в спортзале каждое утро и вечер.

Иногда я садился в машину, брал Бэтмена и уезжал в горы. Слушал старый рок по дороге, курил прямо в салоне, думал о Ханне. Что она делает? Где она? С кем? Смеётся ли? Забыла ли меня?

Я не писал ей первым и не звонил, чтобы не быть навязчивым. Чтобы она не думала, что я вновь контролирую её жизнь. Держал данное себе обещание дать ей пространство.

А ещё решил воспользоваться её язвительным советом пройти терапию в надежде, что мне это правда поможет.

Вместе с матерью мы посещали психолога. Она – два раза в неделю по будням, я – каждое воскресенье. Первые несколько сессий я больше молчал, чем говорил. Марта Росс – женщина средних лет, с кожей цвета тёмного шоколада и голосом, звучащим как блюз – терпеливо ждала.

А потом я вдруг поймал себя на том, что говорю. Обо всём наболевшем: отец, гнев, вина, Сара, Ханна…

На одной из сессий Марта спросила:

– Тео, есть какие-то особые слова, которые отец говорил вам в детстве? Что запомнились вам больше всего.

Я пожал плечами.

– Не сказал бы, что они особые, но есть. «Не будь слабым». «Делай всё наверняка». «Мужчины не плачут». «Ты всё испортил».

– Вот и корень. Ваша агрессия исходит из глубокой внутренней неуверенности и страха утратить контроль в своей жизни.

– Но я уверен в себе, – возразил я. – И уж точно не боюсь утратить контроль, даже если бы захотел.

Марта посмотрела на меня поверх очков, чуть склонив голову вбок.

– Хорошо, по-вашему, контроль и уверенность – что это?

Сначала я хотел отмахнуться словами: «Это же очевидно». Но потом всё же ответил:

– Контроль – это когда всё идёт так, как должно идти. По плану и без сюрпризов.

– Замечательно. А уверенность?

– Уверенность – это когда ты знаешь, что справишься со всем. Что не облажаешься. Что не подведёшь себя или других.

– Тео, вы боитесь хаоса. Боитесь оказаться в ситуации, где вы не знаете, как действовать. Где нельзя всё просчитать, заранее выстроить маршрут.

Я поднял на неё взгляд.

– Да. Разве не так теряют силу?

– Сила – это не контроль. Это способность быть собой. Уметь признавать: «Я не справляюсь». Сейчас вы держитесь за контроль, как за спасательный круг. Но настоящий покой наступит, когда вы позволите себе плыть без него, когда примете, что имеете право не знать, не справляться, не быть идеальным. Это сделает вас свободным.

Марта выдержала паузу, давая мне время для осмысления и ответа. Но я молчал. Тогда она откинулась на спинку кресла и добавила:

– Желание всё контролировать строится на страхе ошибиться. На страхе быть уязвимым. Вы надели на себя маску, чтобы защититься от мира. Но под ней – тот же мальчик, которому говорили в детстве: «Ты всё испортил». Когда вы перестанете бояться, что любовь, боль, ошибки делают вас слабее – тогда исчезнет и нужда контролировать всё вокруг. Потому что вы будете знать: вас можно любить даже таким.

– А если под этой маской окажется не мальчик, а просто… чудовище?

– Что вы имеете в виду, когда называете себя чудовищем?

Я сглотнул.

– Что я токсичен. Я – как яд, который медленно портит всё, к чему прикасается. Что не имею права на любовь, на прощение. На… нормальную жизнь.

– Вы говорите так, будто уже был суд и приговор вынесен.

– Да. Этот суд был внутри меня.

– И каков приговор?

Я закрыл глаза.

– Отец всегда говорил, что я слабый, что чувствовать – это позорно. Что я должен быть таким, как он. В таком случае… мне лучше быть одному.

– Но вы не стали таким, как ваш отец, вы только пытаетесь убедить себя в этом. Вы чувствовали, любили, страдали, пытались спасти родных и близких от себя самого. Ваша боль – это доказательство человечности, не монструозности. Вы не можете изменить прошлое, вам остаётся только принять его, признать свои ошибки и сделать шаги, чтобы стать тем, кем вы хотите быть.

С каждым сеансом я вскрывал новые слои себя – гнилые, забытые, покрытые плесенью времени. Я столько лет жил с этим гниением внутри и лишь теперь начал чистку. Узнавать себя спустя почти тридцать лет жизни было тяжело, противно и больно. Но я пришёл сюда именно за этим – чтобы из меня наконец вытащили это гадкое дерьмо, отравляющее мою жизнь и жизнь моих любимых. Чтобы быть уверенным, что я не стану копией своего отца в будущем.

Что моя история закончится иначе.

А ещё мы с Мартой много говорили о Ханне. О том, как я её контролировал, как пугал.

И как любил.

Солнце клонилось к закату, кабинет психолога был наполнен тёплым светом. Я, как обычно, лежал на диване, Марта сидела напротив с блокнотом.

Я глянул на календарь – 2 февраля. И сказал:

– 79 дней прошло с тех пор, как я последний раз видел Ханну.

Марта по обычаю чуть улыбнулась моему подсчёту.

– Это много. Всё ещё больно без неё?

– Нет. – Я посмотрел на свои руки и усмехнулся. – Без неё я медленно умираю.

– С Сарой было так же?

Я задумался.

– Нет. Тогда я был злой и опустошённый. Пытался забыться, занимаясь сексом с другими женщинами. А Ханна… она перечеркнула Сару, да всех одним взглядом. После неё ни одна женщина мне больше не интересна.

– Чем она отличается от Сары?

– Она просто… другая.

– Что вы имеете в виду?

– Сара была как договор: удобная, правильная, без лишних чувств. Всегда знала, когда надо молчать, когда мило улыбнуться, когда похвалить. Она жила правилами, чек-листами, зваными ужинами и красивыми фотографиями для соцсетей. Наши отношения были похожи на заранее написанный сценарий. А Ханна… она как ураган, который врывается в дом и выбивает окна к чёрту. Она всегда говорила вслух то, что другие только думали. Искренне и от души смеялась. – Я улыбнулся, вспомнив её фирменный гогот в клубе и ресторане. – Она спорила, когда проще было уступить. Её невозможно было запереть в рамки, но зато она никогда не притворялась со мной. Я думал, что с Сарой я живой, но только рядом с Ханной я впервые почувствовал, что дышу. По-настоящему дышу.

– Вы хотели бы создать с ней семью, Тео? Завести детей?

Мои пальцы сжались в кулак прежде, чем я успел ответить.

– Да. Конечно, да.

Но, к сожалению, это невозможно.

Эта мысль разорвала меня на куски, но я не подал вида.

– Тогда скажите, если вы её любите, почему всё ещё здесь, а не рядом с ней?

Мысли понеслись вихрем. Я вспомнил, как Ханна писала мне после Рождества, как прислала фото с Робин – все наши переписки.

– Такое чувство, будто мы стали… долбаными друзьями, – хрипло ответил я.

– Разве это плохо – быть друзьями?

Я фыркнул.

– Мне почти тридцать лет, Марта. Я не хочу быть её чёртовым другом. Я хочу быть её партнёром.

– Партнёрство без дружбы – это просто секс, – спокойно сказала она. – Дружба – это фундамент. В ней есть доверие, уважение, честность. Способность говорить без страха. Именно на ней строится партнёрство.

– С этой стороны я не думал. – Я вздохнул и уставился в потолок. – Мне всегда казалось, что любить – это так легко. Как же я ошибался.

– Любовь никогда не бывает лёгкой. Но в любви ты не воюешь. Не соревнуешься и не доказываешь, кто прав. Ты просто рядом – без масок и с открытым сердцем. Какого партнёра, по вашему мнению, Ханна заслуживает? И кем вы сами хотите быть для неё?

Я закрыл глаза и представил свою любимую. Как она запрокидывает голову, когда смеётся, как шепчет «успокойся» на моё ухо и целует в щёку, когда я закипаю. Как она смотрит на меня, будто всё ещё верит, что внутри этого дерьма спрятан кто-то стоящий.

– Я хочу быть тем, кому она может доверять, с кем может говорить обо всём. Чтобы она знала: я всегда рядом и на её стороне. Я не хочу снова быть тем мужчиной, который говорит одно, а делает другое. Не хочу душить её своей любовью. Хочу быть её свободой. Её опорой и тылом. Она заслуживает счастья – со мной или без меня.

Марта кивнула, записала что-то в блокнот, но больше не улыбалась. Она смотрела на меня серьёзно, почти пронзительно, словно видела то, что я сам ещё не осознавал.

– Это прекрасные зрелые слова, Тео. Любовь, которая зиждется на таких вещах, выдерживает всё. Так что спрошу снова: почему вы всё ещё здесь?

– Не уверен, что Ханна готова принять меня обратно.

– Почему вы так решили?

– Я бы сорвался к ней в любую секунду, без раздумий, если бы она позвала меня. Но она… не зовёт. – Я потёр лицо руками и вздохнул. – Я сделал много тупых ошибок, за которые она теперь ненавидит меня.

– Любовь привела вас к ошибкам, Тео, но она также мотивировала вас к изменениям. Если Ханна пишет вам и делится своими радостями – значит, доверяет, а не ненавидит. – Марта закрыла свой блокнот. – На этом всё на сегодня. Жду вас через неделю.

Я кивнул, поблагодарил её за сеанс и поднялся на ноги. Когда я подошёл к двери, Марта вдруг окликнула меня:

– Тео, хотите пинок под зад? Не как от психолога, а как от женщины.

Усмехнувшись, я обернулся.

– Очень хочу.

– Вы чертовски редкий экземпляр мужчины, который умеет признавать свои ошибки и хочет стать лучше. Но если так и будете сидеть и ждать, пока Ханна сама вас позовёт – потеряете её навсегда. Мы не умеем читать мысли. Настоящую любовь нельзя отсиживать – её нужно отвоёвывать.

– Думаете, у меня ещё есть шанс?

– Не думаю – знаю. Летите к ней.

Я действительно словно ощутил мощный пинок под зад, а когда вышел на улицу, впервые за долгие месяцы смог вдохнуть полной грудью – и мне не было больно.

Вечерний холодный воздух ворвался в лёгкие, прошёл по венам и пробрался в мозг.

Марта права: я не могу изменить прошлое. Но я могу выбрать, каким буду сейчас и дальше. Ради Ханны. Ради нас.

Я больше не могу так жить – один, без своей маленькой Птички. Она – не просто моя любовь. Она – моё сердце. Моя единственная.

Моя родственная душа.

Не знаю, простит ли она меня или уже простила – главное, что я сам теперь знаю, кем хочу быть рядом с ней. Знаю, что не сделаю ей больно. Либо я действую сейчас, либо отпускаю её навсегда.

Я вытащил телефон из кармана с намерением тут же написать Ханне. В этот момент экран вспыхнул, и друг за другом полетели сообщения:

Ханна

Привет. Мне нужно с тобой поговорить

Лично

Это очень важно

Когда ты сможешь прилететь в Нью-Йорк?

Я не ответил сразу, сначала просто смотрел на сообщения – и, чёрт побери, впервые за эти месяцы почувствовал себя так, будто воскрес.

Она позвала меня. Это ли не знак? Огромный жирный знак от вселенной.

Я уже лечу к тебе, Птичка.

И, клянусь собственной жизнью, больше никогда тебя не отпущу.