Новое место дислокации медсанбата — небольшая деревенька, утопающая в садах. Тронутые первыми заморозками поредевшие кроны яблонь поблекли, пожухли, как после пожара. Только листья вишен да сирени все остались глянцевито-зелеными. Но по тому, как безжизненно звенели они на осеннем ветру, было ясно: и их не пощадило ледяное дыхание приближающейся зимы.

Уге Атласовне отвели под жилье отдельный дом, учитывая, что здесь же будет квартировать и командир автороты Мурзайкин. Харьяс поселилась в доме неподалеку вместе с фармацевткой и хирургической медсестрой. Обе — молодые, жизнерадостные девушки, на фронт пошли добровольно.

В отсутствие Харьяс они без умолку обсуждали своих поклонников, от которых не было отбоя, — тут и молодые офицеры автороты, и выздоравливающие бойцы, и командированные интенданты. Народ решительный, красноречивый, они наперебой предлагали молоденьким медичкам все, что было в их личном распоряжении, — сердце и ласку.

Случалось, и нередко, что рыцари в офицерской форме обращали свои страстные взоры и на тридцативосьмилетнюю Харьяс. По-девичьи стройная, темнокосая, смуглолицая, она выглядела моложе своих лет. Но задумчиво-укоризненный взгляд ее черных, слегка раскосых глаз мгновенно отрезвлял ухажеров.

Одни ее строгость объясняли солидным возрастом — девятнадцатилетним девушкам она представлялась чуть ли не старушкой. Другие понимали ее: флиртовать со скучающими офицерами в то время, когда рядом воюет муж, любящий и любимый, — просто непорядочно. А тут еще неотступная тревога за него: что с ним? Не ранен ли?..

Дивизия все еще стояла в резерве, и персонал медсанбата справлялся с повседневными делами в дневное время. Холодными осенними вечерами Харьяс и ее молоденькие помощницы уютно устраивались перед затопленной голландкой и вели долгие разговоры о жизни.

— Ой, Харьяс Харитоновна, расскажите, пожалуйста, где и как вы познакомились с майором Чигитовым? — спрашивала чернобровая Фейга, и лучезарная синь ее круглых глаз, казалось, освещала комнату, погруженную в таинственный полумрак.

Эта девушка родом была из Западной Белоруссии, из Логойска. Перед самой войной во время отпуска она приехала в Вутлан к своей замужней сестре. Тут и вступила добровольно в Вутланскую дивизию. По документам она значилась Фридой, но все почему-то звали ее Фейгой. Очевидно, так ей больше правилось.

— А где вы справляли свадьбу? Конечно, не венчались и на вас ополчились церковники? — так же горячо интересовалась Рита. До войны она работала в главной аптеке Вутлана. Ей было известно, что до революции и в первые годы Советской власти в Чувашии процветали невежество, дикие обычаи, вроде похищения девушек или поклонения злому идолу Киреметь. Люди, восставшие против этих древних обрядов, в представлении молодежи сороковых годов, были революционерами, достойными поклонения и признательности.

Харьяс скупо рассказывала о своей нелегкой молодости. То ли ей все еще больно было вспоминать об унижениях, которые она тогда вынесла, то ли счастье последних лет навсегда заслонило прошлое?..

А вот о том, как долго, настойчиво добивался ее любви Кирилл Чигитов, она рассказала девушкам. Не за тем, чтобы похвалиться своей неприступностью, а чтобы еще и еще раз воздать должное любимому человеку.

— А как он объяснялся вам в любви? А когда он первый раз вас поцеловал? Интересно, по каким признакам можно понять — настоящая это любовь или только увлечение? А потом вы все годы дружно жили? И любили друг друга? — сверкая одухотворенными глазами, допытывалась Фейга.

— Почему ты говоришь в прошедшем времени? — возражала сверстница Рита. — Харьяс Харитоновна и майор Чигитов и сейчас безумно любят друг друга.

Харьяс, уступая девушкам, продолжала отвечать на их вопросы, но уже без прежнего воодушевления. Никогда прежде она не была суеверной, а вот сейчас, когда Фейга сказала о их с мужем любви, как о чем-то давнем, у нее тоскливо заныло сердце. А вдруг и в самом деле все, что связывало их с Кириллом, — в прошлом?

Фейга поняла свою оплошность: в самом деле, разве не глупо с ее стороны задавать такие наивные вопросы женщине, которая, имея диплом инженера-химика, пошла на фронт в качестве начальника аптеки? И все это только ради того, чтобы в трудные военные годы не расставаться с мужем. Сославшись на головную боль, Харьяс ушла спать.

Фейга и Рита, скорее обрадованные этим, нежели огорченные, уже не сдерживаясь, пустились в доверительные разговоры о главном вопросе, который их занимал, — о любви.

Перебивая и почти не слушая друг друга, девушки вспоминали о своих прежних, довоенных поклонниках. И с таким воодушевлением, как будто прошли не годы, а дни…

— Когда я училась в десятом, у нас в классе был один мальчишка, интересный такой! Правда, рыжий. Но что за беда? Зато умный! Все так и говорили о нем — у парня золотая голова. Он с отличием окончил школу и поступил в летное училище. Но главное не это… Я хотела рассказать… В общем, влюбился он в меня по макушку. Как посмотрит в мою сторону, уши так и вспыхнут, ну как два мака! Девчонки и мальчишки смеются, а он самостоятельный такой, не отказывается: а что, говорит, вот и влюбился. Вернусь из армии — женюсь на Рите. На выпускном вечере он не отходил от меня. А когда пошли домой… как чмокнет меня в губы! Я так рассердилась, как развернусь, как тяпну его по щеке! Пусть знает, что я не какая-то… Ну, он обиделся, уехал на учебу, и ни одного письмеца. Я так переживала, думала кончилась наша любовь. А вот как мне уезжать на фронт, прихожу домой, а мама говорит: Ритка, пляши, тебе письмо от Ивантеева Ванюшки! Я не поверила, думала разыгрывает. Нет, правда. Писал, что скоро на фронт отправится, будет громить фашистов с воздуха. Фейга, вот будет здорово, если мы с ним здесь встретимся! Ведь правда?

— У тебя и здесь полно ухажеров. И у всех золотые головы, хотя и не рыжие, — подтрунивала Фейга.

— Ты мне своих легкомысленных лейтенантиков не приписывай, — парировала Рита.

В один из таких вечеров-девишников к ним зашла военврач III ранга Мурзайкина. Было ясно, что ей не терпелось что-то сообщить Харьяс, но сдерживало присутствие Фейги и Риты. Чигитова по воинскому званию была ниже Уги Атласовны, но во внеслужебное время это различие никто из них не подчеркивал. Более того, Уга по-прежнему относилась к Харьяс как к старшей сестре, уважительно и сердечно.

Чем же сегодня она так встревожена? Неприятности у мужа из-за присвоенной им говяжьей туши? Неужели Уга посмела прийти к ней за поддержкой и защитой! Она не игнорирует землячество, но покрывать жульнические махинации, да еще в такое время! Нет, на это пусть никто не рассчитывает!

— Что-нибудь с Иваном Филипповичем? — осторожно поинтересовалась Харьяс, следя за выражением глаз и лица молодой женщины. Но та совершенно спокойно ответила:

— С ним все в порядке. Правда, будто бы хотят с повышением перевести в другую часть.

— В самом деле?.. Но тебя, Уга, мне будет очень недоставать, — не скрыла огорчения Харьяс.

— А я и не собираюсь покидать свою дивизию, — решительно заверила Уга Атласовна. — Здесь я так свыклась с людьми… И потом… Что я, вещь, что ли, чтобы Мурзайкин возил меня за собой. Пусть отправляется куда угодно.

— Вы поссорились? — поняв настроение подруги, скорее не вопросительно, а утвердительно проговорила Харьяс. — Как жаль. Не стоит этого делать: такое время… Не знаешь, что случится через час. Я так корю себя за то, что была невнимательной к Кириллу, когда он ко мне забегал. Может, это были наши последние минуты.

— Харьяс Харитоновна, да что ты! — кинулась утешать ее Уга. — Вот увидишь, не сегодня — завтра он как-то даст о себе знать!

— Так что же ты хотела мне сказать? — остановила подругу Харьяс.

Уга Атласовна перевела смущенный взгляд на девушек. Те поняли: мешают и, подтолкнув друг друга локтем, кинулись одеваться. Ой, и как это они забыли, что им нужно сбегать к младшему политруку за материалом для боевого листка!

— Я видела Пухвира Явушкина, — почему-то шепотом сообщила Уга, когда девушки выбежали из дома. — Они медсанбате, только что привезли.

Харьяс только недоуменно передернула плечами: ну, а ей-то что до этого человека?

— Я подумала, что он ранен, — продолжала Уга, вроде бы еще надеясь заинтересовать Чигитову. — Ничего подобного! Целехонек! Симулирует глухоту. Уверяет, что попал под бомбежку и от удара воздушной волной потерял слух. А по всем признакам — врет. Все врачи такого мнения. Пока положили в отделение легкораненых. Завтра покажем его командиру медсанбата.

Но и это на Харьяс не произвело ни малейшего впечатления. Уга Атласовна, как бы извиняясь, добавила:

— Тебе, конечно, никакого дела нет до всего этого, я понимаю. Но такой страшный человек… Я просто хотела, чтобы ты знала, а то вдруг встретитесь с ним… Ведь он на все способен, будет шантажировать или клеветать.

— Я ему ничем полезной быть не смогу. Разве только лекарство понадобится. Отпущу по знакомству, так и быть.

— Так-то так, — поняла иронию Уга. И вдруг удивилась: почему ее-то настолько встревожила встреча с этим гнусным человеком?

В последние предвоенные годы Пухвир Явушкин подвизался на Вутланском элеваторе, был не то приемщиком зерна, не то охранником. Его музыкальная карьера бесславно закончилась много лет назад: в пьяном угаре заложил свою скрипку в каком-то кабачке, а выкупить со так и не смог.

Служил он в комендантской роте рядовым.

— Как можно в такое трудное для страны время думать о своей подлой шкуре? — после минутной паузы раздраженно продолжала Уга Атласовна.

— Каков этот человек, мне говорить не нужно, — ответила Харьяс.

— Я только что была у начальства. Наши войска оставили Вязьму, — резко переменила тему разговора Мурзайкина. — Иван говорит, что в штабе дивизии ждут приказа. На этих днях вступаем в бой. В медсанбат начнут поступать раненые.

О, как не хотелось, как трудно было верить, что в такую тихую звездную осеннюю ночь где-то совсем близко, в холодных окопах, на тронутой изморозью земле лежат мужчины, чьи-то мужья, братья, сыновья… Многие из них навсегда там и останутся. Их не дождутся дома. Без них будут горевать женщины, сиротствовать дети. Для них никогда уже не растопит солнце зимние снега, не станут благоухать весенние сады… Харьяс увидела перед собой лицо мужа, доброе, ласковое… И не заметила, как по ее щекам покатились слезы.

— Мне пора, — сказала Уга, поднимаясь со стула. И направилась к вешалке, на которой висели шинель и пилотка.

Харьяс тоже накинула на плечи шинель.

— Я провожу тебя, — подавленно произнесла она. — Заодно пройдусь, подышу свежим воздухом.

Харьяс вышла на улицу и долго стояла, не сводя глаз с запада. Оттуда время от времени доносился чуть слышный гул орудий. Взвивались и падали, оставляя дымный след, осветительные ракеты.

Вернулись из штаба медсанбата Фейга и Рита.

— Не снится, Харьяс Харитоновна? — остановившись, участливо спросили девушки. — А мы сейчас последние известия по радио слушали. Наши обратно взяли Ельню. Это южнее нас, говорят.

Ельнинская операция, как стало известно позже, — рядовой эпизод Великой Отечественной войны. Не все знали и то, какой ценой была достигнута эта победа. И все же освобождение города сыграло свою великую роль — оно подняло моральный дух защитников столицы: на фронте наступил перелом, отныне наши войска не отступят ни на шаг. Так думали многие, именно так решила и Харьяс. Этот вечер для нее и ее соседок, девушек-медичек, стал праздничным. Они долго не могли уснуть, мечтали о скорой победе над врагом.

Ночью женщин разбудил резкий стук в окно. Это был посыльный от командира медсанбата: привезли раненых. Все ясно: дивизия вступила в бой.

Фейга и Рита заметили, как побледнело смуглое лицо Харьяс. Поняли, она боится среди раненых встретить своего мужа.

Одевшись, все трое вышли из дома и, спотыкаясь в темноте о подмерзшие кочки, торопливо, почти бегом, направились на другой конец деревни. Там, у здания школы, где были размещены приемный пункт и операционная, уже сновали люди с носилками. Это санитары снимали раненых с подвод, на которых их доставили сюда с поля боя. Командир медсанбата, накинув на шинель белый халат, обеспокоенно ходил по классным комнатам школы, переоборудованным в палаты приемного отделения. Увидев Харьяс, подозвал ее к себе:

— Аптеку придется отсюда куда-нибудь перебросить. Необходимо срочно развернуть еще несколько палат.

Харьяс предложила под аптеку квартиру, в которой жила.

— Это слишком далеко, — не согласился командир медсанбата. — Ладно, это дело пока отложим. Помогите принять раненых.

Харьяс, как, впрочем, и всем работникам медсанбата, не терпелось узнать хоть что-нибудь о ночном бое. Но никто из них не посмел расспрашивать раненых. Понимали, ребятам не до разговоров, все они обессилены, обескровлены, нуждаются в срочной медицинской помощи. Лишь у последнего солдата, оказавшегося легко раненным, Харьяс дрогнувшим голосом, чуть шевельнув губами, тихо спросила:

— Вы из какого полка?

Оказалось, из артиллерийского дивизиона и майора Чигитова он не знал.

Все слышнее становился гул орудий. Казалось, совсем неподалеку за темной полоской леса, багровым заревом в полнеба, тревожно расползалось пламя пожара. Горела деревня. Быть может, та, которую совсем недавно они покинули.

Нет, не такой легкой будет победа, как думалось…

Когда Харьяс отпустила медикаменты и перевязочный материал, командир медсанбата поручил ей новое дело — эвакуацию тяжелораненых в тыл, в полевой подвижной госпиталь.

Регулировщики, стоявшие на дороге, направляли все машины, идущие порожняком на восток, в медсанбат.

Рита торопливо записывала фамилии и номера задержанных машин, делала отметки в путевых листах, куда и сколько человек нужно доставить.

Среди шоферов встречались и такие, которые с неохотой брали раненых, ссылались на срочное задание — доставить на передовую снаряды, мины или продукты. Возмущенная медсестра так отчитывала этих водителей, что Харьяс, вспыхнув, выбегала на улицу.

Утром во дворе школы, когда Харьяс размещала раненых по машинам, появился Явушкин. Беззаботно посвистывая, он нес на плече сложенные носилки.

— Идите во вторую палату, — сказала она ему вполголоса.

Явушкин, ничуть не смутившись, свободной рукой показал на ухо — не слышу, мол. А через несколько минут с медсестрой вынес на своих носилках тяжелораненого из палаты, которую указала Харьяс.

К обеду эвакуация была завершена. В медсанбате остались нетранспортабельные и легкораненые, которые через несколько дней лечения смогут вернуться на передовую.

Харьяс обошла посты дежурных медсестер — нет ли новых требований на медикаменты и перевязочный материал. Возле операционной встретила Мурзайкину. Уга была чем-то взволнована.

— Если можешь отлучиться на несколько минут, пойдем со мной, поможешь мне выполнить одно задание командира медсанбата, — сказала она.

— Хорошо, но сначала зайдем в аптеку. — Харьяс передала Рите требования на медикаменты, распорядилась кое-что сделать к ее возвращению и пошла вслед за Угой. Та остановилась у двери с табличкой: «Кабинет физики».

— Тетя Харьяс… — Так Уга не обращалась к ней с тех пор, как они работали на Вутланском химзаводе. — Начальство предлагает мне пройти специализацию по хирургии. Как ты думаешь, согласиться?

— А Иван Филиппович… что говорит он?

— Ему давно все равно — терапевт и, хирург или… патологоанатом.

— Что с тобой, Уга? Ты снова на мужа наговариваешь. Опять поссорились?

— Опять… Еще не помирились, — ответила та, явно на что-то намекая. Но на что?

Уга, вроде бы сразу потеряв интерес к мнению своей старшей подруги, повела ее через класс в маленькую комнатку, где стояли стол, стул и несколько физических приборов.

— Посиди здесь. Дверь не закрывай, в классную комнату не выходи, чтобы там ни происходило. Только слушай. Договорились?

Харьяс, не понимая, что все это значит, только слабо улыбнулась, вскинув тонкие черные брови.

Через несколько минут кто-то хлопнул дверью физического кабинета.

— Ну, садитесь, Явушкин. Итак, расскажите, что же с вами случилось? — услышала Харьяс.

Явушкин не то простуженным, не то пропитым голосом ответил:

— Ничего не слышу. Может, товарищ военврач, на бумаге напишите? Видите, чего со мной, честным советским бойцом, проклятущая германская бомба наделала!

— Ну, ладно, ладно… «честный советский боец», «бомба наделала». Там, где вы находились, и не бомбили еще, наверное. Ну-ка, встаньте вот здесь, повторяйте, что я буду говорить: три, пять… Что, не слышите? Ну, а вот так: три! — громко крикнула Уга в самое ухо Явушкину.

— Не слышу, товарищ военврач. Наверное, вся барабанная перепонка лопнула.

— Наверное, наверное. Ладно, Явушкин, идите.

Харьяс услышала его тяжелые, неторопливые шаги, скрип рассохшихся деревянных половиц. И вдруг тонкий стон стекла!

Это Уга, не спуская глаз со спины Явушкина, сбросила со стола стакан. Пухвир, ожидавший чего угодно, только не этого, стремительно обернулся.

— Вот видите, Явушкин, какой хороший у вас слух. А вы: «барабанная перепонка лопнула!» Все у вас на месте, все, кроме совести. Как только земля вас держит? В тылу дивизии, в комендантской роте не хотели служить. Теперь на передовую пойдете!

Явушкин нагло ухмыльнулся.

— Ничего, согласен, только по моей профессии, в музыкантскую команду.

— А если вы и там будете симулировать глухоту?

— Не буду. Это была форма протеста. Музыкант я, музыкант, а не землекоп. Нашли дурака землянки копать для разных там тыловых крыс. Передовой пугаете, под пули гоните… не знаете, как от меня избавиться, чтоб вашей крестной веселей жилось. Не беспокойтесь, не стану я им мешать.

— Это какой еще крестной? Что вы говорите!

— Как какой? Моей бывшей законной жене, Харьяс Харитоновне. Диплом инженера имеет, обязана на заводе боеприпасы выколачивать, внука нянчить, а она на фронт прикатила за своим сожителем! Боится, с молоденькими телефонистками да медсестрами будет путаться.

— Замолчите, Явушкин! Честное слово, будь на то моя воля, я таких вот людей близко не допускала бы к линии фронта.

— Ой, как бы я вас благодарил, Уга Атласовна, — переходя на шепот, продолжал Явушкин. — А может, договоримся? Отправьте меня в госпиталь… куда-нибудь в Ташкент или Чекмент. Говорят, там климат мягкий. Я бы вас всю жизнь благодарил… с юга посылочки с фруктами присылал бы. Уга Атласовна? Ну вам же это ничего не стоит! Земляк все же…

— С чем же вас в госпиталь-то отправлять? Вы же…

— Как с чем? А вот… с глухотой. После контузии, мол.

— Но ни контузии, ни глухоты не было.

— Ну, а кто знает? Кто докажет?

Из соседней комнаты стремительно вышла Харьяс. Ее лицо пылало от негодования:

— Я знаю, я докажу, Явушкин. Сейчас же обо всем, что здесь происходило, я напишу рапорт командиру медсанбата!

Явушкин сделал шаг в сторону Харьяс, его лицо было искажено злобой. В это время дверь кабинета неожиданно распахнулась, Фейга, даже не переступив порог, радостно крикнула:

— Харьяс Харитоновна, наконец-то! Ищу вас целых полчаса! Скорее на выход! К вам сын приехал!

Это было так неожиданно, что из рук Чигитовой выпал планшет. Подняв его, Харьяс бросилась к двери… И тут ее остановил елейный голос Явушкина.

— Радость-то какая, Уга Атласовна, наш сынок прибыл!

— Негодяй, как ты посмел такое произнести! — обернувшись, с ненавистью прошептала Харьяс. Заметив, что Фейга стоит, прислушиваясь к разговору, она захлопнула дверь, прижалась к ней спиной.

Казалось, ошеломленная женщина хотела удержать здесь, в этой комнате страшные слова, только что произнесенные Явушкиным.

— Уга Атласовна, будьте свидетельницей, я ничего плохого не сделал. Я сказал только то, что есть на самом деле. Обратите внимание. Другая мать обрадовалась бы, что от ее сына не отказывается отец, а эта… нет вы посмотрите только на нее… Она готова меня живьем проглотить! Ха-ха-ха! — залился он неискренним, неприятно-скрипучим смехом.

— Боже мой, боже мой, — схватившись за сердце, застонала бедная женщина. О, как ей хотелось сейчас выплеснуть в рябое омерзительное лицо этого ненавистного человека всю боль, все презрение, до сих пор переполнявшие ее.

Мурзайкина, видя терзания подруги, подошла к ней, стала утешать.

— Успокойтесь, Харьяс Харитоновна, пожалуйста, успокойтесь, — при постороннем человеке она не хотела высказывать своих почти родственных чувств к Чигитовой.

— Если… если Сереже станет известно, что он сын этого прохвоста… — в ужасе прошептала Харьяс и рукой потянулась к горлу, желая сдержать спазмы.

— Явушкин, — строго сказала Уга Атласовна. — Запомните, не в ваших интересах теперь напоминать, что Сережа ваш сын. Когда он был ребенком, вы от него отказались. Это было в моем присутствии. Вы требовали от Харьяс Харитоновны подписать расписку, что она не будет с вас взыскивать алименты на содержание мальчика. Как же вы смеете теперь напоминать о своем отцовстве! Да вы давным-давно потеряли на него права. Если в вашем черном сердце есть хоть капля порядочности, вы не посмеете омрачить жизнь Сережи.

— Ишь, какие вы благородные! — осклабился Явушкин. — Значит, выходит, я должен заботиться обо всех, а обо мне — никто! Так и знайте, если Харьяс подает на меня рапорт — я расскажу сыну, кто погубил его родного, кровного отца! Вот увидите, запомните это!

Несколько минут прошло в тягостном молчании. По щекам Харьяс текли слезы. На плоском лице Пухвира, поросшем рыжей щетиной, блуждала самодовольная ухмылка.

Первой нашлась Уга Атласовна.

— Вот что, Явушкин, договоримся так: Харьяс Харитоновна никакого рапорта на вас писать не будет. В конце концов это не ее дело. Но запомните, если Сереже станет известно, кто его отец… не только он, никто другой не должен об этом знать — поняли? Харьяс Харитоновна, идите, вас ждет сын. Что касается дела Явушкина — это уж моя забота.

Харьяс осушила глаза платком, поправила волосы и, чуть заметно кивнув Мурзайкиной, скрылась за дверью.

Уга Атласовна подошла к окну. Во дворе школы стоял красивый молодой человек в новой солдатской шинели и шапке-ушанке. К нему, уже не скрывая слез радости, бежала Харьяс. Юный боец кинулся матери навстречу.

Так вон он какой, Сережа! Сколько же ему лет? Очевидно, около двадцати. Только бы жить да радоваться, а он уже фронтовик. Кто знает, суждено ли ему остаться в живых!

Вспомнилась дочка Аннушка. Три месяца минуло с тех пор, как они расстались. В этом году девочка пошла в первый класс. Недавно она прислала родителям свое первое письмо: тетрадный лист был изрисован домиками, из труб которых валил черный дым, цветами с крупными яркими головками, поднятыми выше крыш. А вкривь и вкось печатными буквами было написано: «мама», «папа», «баба», «Анна» и… «война».