Чтобы Сережа не проснулся от яркого и солнечного света, родители занавесили окна темными шторами, а сами, ступая на цыпочках, перешли в соседнюю комнату. Какое счастье, оказывается, заботиться о ребенке, удовлетворять его детские прихоти, знать, что ты ему нужен.

Жизнь Кирилла сразу получила ту широту и многогранность, без которых человек чувствует себя одиноким даже среди шумной толпы.

Харьяс первое время побаивалась, что ее сын может стать для мужа обузой. Опасения ее оказались напрасны. Кирилл был искренне счастлив и относился к Сереже не менее любовно и заботливо, чем она сама.

Ей хотелось окружить Кирилла заботой и вниманием, которых он никогда прежде не знал.

— Что приготовить на завтрак? — спросила она, обвив его за шею.

— В нашей семье — главное лицо Сережа, приготовь то, что он больше всего любит. А я… ты же знаешь, я человек нетребовательный, что будет, то и поем.

— Но Сережа спит… И мне хотелось бы побаловать тебя…

Вскоре из кухни донесся ароматный, запах кофе и чего-то печеного, очень сдобного и аппетитного.

— Харьяс, я иду тебе помогать, — объявил Кирилл, входя в кухню, но тут же был выставлен за дверь.

— Вы с Сережей мне поможете, когда все будет на столе.

Как все удивительно ново, непривычно и интересно! Любимая женщина в легоньком платьице и беленьком фартучке хлопочет на кухне. От нее пахнет ванилью. Она твоя и заботится о том, чтобы тебе было приятно и хорошо!

— Завтрак готов, — входя в комнату, где Кирилл читал газету, сказала Харьяс. — Сейчас накрою на стол.

В углу, на спинке кресла, висит новая белая рубашка Сергуша. Харьяс снимает ее, рассматривает и вдруг находит, что ворот слегка помят. Она тут же ставит утюг, чтобы отгладить воротник.

Кирилл вынимает из шифоньера новый костюм мальчика, вчера купленный в универмаге. Ему очень хочется, чтобы Сережа побыстрее надел его.

— Скоро осень, сыну нужно купить плащ, — озабоченно говорит он. — Как проснется, сходим с ним в магазин, пусть выберет по своему вкусу.

— Ты ведь хотел сегодня показать ему завод, — напомнила Харьяс.

— И завод, и ТЭЦ покажу, и в магазин заглянем.

— Пора подумать, в какую школу его отдать. Даже не верится, что мой сын уже семиклассник! — сказав это, Харьяс почувствовала, какую нетактичность допустила. Но Кирилл, кажется, не обиделся. Он понимал, как нелегко ей привыкнуть к мысли, что у ее сына есть и отец, значит, сын не «мой», а «наш».

Они оба очень ждали того момента, когда Сергуш проснется. Харьяс затем, чтобы осыпать его поцелуями, Кирилл, чтобы поскорее снова увидеть их обоих счастливыми и довольными. Отныне он жил только их радостями.

Как же случилось, что они прозевали? Сережа, благодушно фыркая, уже плескался на кухне.

Харьяс кинулась к нему.

— Сынуля, ты почему так рано встал? — спросила она, подавая ему полотенце.

— Я выспался, м-мама…

На глазах Харьяс мгновенно навернулись слезы. Бедный мальчик, он никак не привыкнет просто и естественно произносить это слово!

Потом Сережа оделся, и они всей семьей сели за стол…

После завтрака Кирилл подвел сына к аквариуму, который вчера вечером, когда тот уже спал, принесли Христовы.

— Это тебе подарок от Славика, сына наших друзей, — пояснила Харьяс. И удивилась, как естественно и просто это прозвучало. И ни капли того волнения, которое прежде охватывало ее при воспоминании о Тодоре.

— Недавно они жили на руднике, а теперь его папа избран председателем завкома, и они переехали в наш заводской поселок. Так что считай, что один друг у тебя уже есть, — добавил Кирилл.

— В каком классе он учится? — поинтересовался Сережа.

— Кажется, в пятом.

— Мелюзга, — пренебрежительно бросил мальчик.

Харьяс удивилась, разница в возрасте каких-то два года, а он так говорит. Впрочем, Сережа в самом деле выглядит куда старше Славика. Да и ростом значительно выше его, и даже ее. Только очень тоненький, как тростиночка, и слегка сутулится.

Кирилл хотел установить аквариум на подоконнике.

— У нас в детдоме рыбками увлекались малыши, — безразлично заметил Сережа.

Кирилла это огорчило:

— Экзотических рыбок держат даже солидные, серьезные люди, — сказал он. — Это очень интересное занятие. Оно укрепляет нервную систему и приобщает к природе. Ты любишь природу?

— Я люблю технику, — ответил мальчик. — Здесь у вас где-нибудь продают радиодетали?

— А какие детали тебя интересуют?

— Я начал было собирать радиоприемник, но у нас на складе не оказалось кое-каких ламп…

— Одевайся, пойдем в универмаг.

— Сначала вы обещали показать мне завод, — напомнил он.

— К папе и маме, сынок, надо обращаться на «ты», — заметила Харьяс.

Сережа смущенно насупился. Он еще не свыкся с мыслью, что они — его родители и самые близкие люди.

С завода Сергуш вернулся один.

— Папа остался на работе, из Москвы приехал какой-то начальник, — объяснил он.

— Понравился тебе наш завод? — спросила Харьяс.

— Еще бы! Такая махина! — воскликнул мальчик. — Мы ходили-ходили, даже ноги заболели!

— На ТЭЦ были?

— С нее и начали осмотр.

— Что больше всего тебе понравилось?

— Механический цех.

— Ты, наверное, будешь инженером?

— Как только окончу седьмой класс, поступлю в Казанский индустриальный техникум.

— Почему в техникум? Надо окончить десять классов и поступить в институт.

— Мне хочется побыстрее получить профессию…

Харьяс удивилась: он рассуждает совсем по-взрослому. Другие в его годы собак гоняют, а он уже думает о независимости и самостоятельности. Жизнь без родителей наложила свой суровый отпечаток на его душу.

Вскоре пришел Кирилл. Он сказал, что должен сегодня же выехать в Москву. На вопрос Сергуша, по какому делу, ответил:

— Мы с Прокопием Афанасьевичем Эльмуковым сконструировали новую шахту для топки ТЭЦ местными горючими сланцами. В настоящее время наша ТЭЦ работает на привозном каменном угле. Так вот, наш проект должны рассмотреть и утвердить в Москве.

— Вот это здорово! — восхищенно произнес Сергуш. — Сами сконструировали! Папа, а какие они, эти сланцы? Черные?

— Есть черные, бывают бурые. Похожи на камни, горят, как каменный уголь. Когда вернусь из Москвы, съездим с тобой на сланцевый рудник.

— Как вырасту, я тоже изобрету что-нибудь.

Кирилл, одобрительно улыбаясь, похлопал мальчика по плечу.

— А теперь записываю наказы — кому что купить в Москве.

— Во-первых, Кирилл, купи нам с Сережей альбом для гербария, — сказала Харьяс. — Я хочу приобщить его к природе. А то он только о технике и думает.

— Что еще?

— Мне бы радиолампы… — робко произнес Сережа.

— Записываю. Какие?

Перечислив название нужных ламп, мальчик добавил:

— Вот еще бы сопротивления, если можно, и моток шнура…

— Все это мелочи. А что ты думаешь в отношении велосипеда? — сказал Кирилл, надеясь обрадовать Сережу. Но тот равнодушно ответил:

— Как хочешь. Вообще-то я кататься умею.

Харьяс собрала мужу чемодан, накрыла на стол. За обедом она сказала:

— У меня скоро кончится отпуск… Мне так хотелось Сереже показать Чебоксары, повидать Ануш.

— А что, езжайте, — тотчас согласился Кирилл. — Сережа, хочешь съездить в Чебоксары?

— Нет, нет, без тебя мы не поедем, — решительно возразила Харьяс.

— Тогда давай сейчас пошлем им с Ягуром телеграмму. Они ведь еще не знают о наших семейных новостях.

— Нет, Кирилл, мы уж лучше как-нибудь к ним съездим. Вот вернешься из Москвы и съездим. — И, помолчав, добавила: — Я до сих пор не могу представить Ануш женой да еще Ятманова. Я так ясно вижу со в роли женорганизатора, защищающей права угнетенных чувашек! Знаешь как ее боялись мужчины!

— Кем она теперь работает?

— В издательстве. В позапрошлом году, когда мы с профессором Верхоленским у них останавливались, она задержала книгу, которую разрешил к изданию Ягур. Вот была комедия. Она при нас отчитала мужа за притупление политической бдительности. Он шутливо поднял руки, дескать, признаю себя побежденным и сказал: «Ануш, и к чему ты вооружалась вилами, твой язык страшнее пистолета». Я думала Ануш обидится, а она, довольная такая, ответила: «То-то, мужчины, не забывайтесь, наше, бабье, оружие всегда при нас и наготове!»

Когда вышли из-за стола, Сережа отпросился на улицу, Харьяс виновато сказала:

— У меня, Кирилл, все не было времени рассказать тебе о горе Моники… На родине при каких-то трагических обстоятельствах погиб ее муж, Лилиенталь.

— Жаль. Интересный был человек, — с искренним участием проговорил Кирилл. Он вспомнил о том, как ревновал к нему Харьяс, но сказать об этом сейчас не решился.

— Да… И Моника — такая молодая, и вдова. В нее когда-то был влюблен Иревли… Напрасно она тогда не вышла за него, — по-женски рассудила Харьяс, жалея подругу.

— Насколько мне известно, Леонид был влюблен в тебя, — не выдержал Кирилл.

— Боже мой, ну к кому только ты меня не ревновал?! — шутливо упрекнула она. — Неужели ты будешь и теперь таким же ревнючкой?

— Еще ревнивей, моя Дездемона! — сдерживая смех, прорычал Кирилл. Но Харьяс поняла, за шутливой формой скрыто серьезное содержание. Однако это ее ничуть не огорчило.

Она подошла к мужу, положила руки ему на плечи. Он поцеловал ее.

— Если бы ты знала, как мне не хочется от вас уезжать!

За неделю, которую Харьяс провела вдвоем с сыном, она многое узнала о нем. Сережа рассказал, что он помнит себя с тех пор, как попал в детский дом. Его удивило, что вокруг него стало много детей, совсем маленьких, как он, и больших.

Домики, в которых они жили, стояли в лесу, а рядом протекала большая-большая река. Наверное, Волга.

Иногда их водили на прогулку в лес или на берег реки. Воспитательница его любила и всегда водила за ручку. Возможно потому, что он был меньше других, а, может, еще почему. Одно несомненно, Сережа на всю жизнь запомнил доброту этой женщины. Потом детский дом расформировали, и Сережа со своими сверстниками был переведен в другое место. Там, под Казанью, он и жил все годы.

О том, что у него есть родители, Сережа не подозревал. Думал, что сирота, потому-то и попал в детский дом. И все же иногда ему казалось, что и у него где-то есть мама. Случалось же, что находились папы или мамы у мальчиков и девочек, которые также были уверены, что у них в том, большом мире никого близких нет.

Харьяс, слушая сына, вытирала слезы, Сережа ее утешал:

— Ну, не надо, мама. Ведь вы нашлись, и все хорошо.

— А друзья у тебя там были?

— Ну, а как же! Полно. Но самые близкие — Мансур, Олежка, Саша. Мы все занимались в кружке юных техников.

— Сынок, напиши им, пригласи в гости. Мне хочется для них что-нибудь сделать, чем-нибудь порадовать.

— Нет, мама, не надо. После этого им там будет еще трудней. Они будут скучать по… по домашней жизни.

Харьяс не переставала изумляться: откуда у ребенка такие зрелые чувства и мысли?

Однажды на имя Сережи пришло письмо. Адрес на конверте был написан почти детским почерком. Решив, что это весточка из детского дома, Харьяс положила письмо на стол сына. Как ей хотелось, чтобы он побыстрее вернулся от Христовых где играл со Славиком, прочитал письмо и поделился с нею новостями!

Вечером за ужином Сережа рассказал ей, что они мастерили со Славой, о чем спорили с ним, как дядя Тодор учил их читать по-болгарски… А о содержании письма — ни слова.

Харьяс стало грустно. Неужели между нею и сыном никогда не установятся полные доверия отношения?

Через несколько дней, перелистывая томик стихов Пушкина, она увидела в нем фотокарточку девочки. Круглое, симпатичное личико, ясные светлые глаза, высокий лоб. Харьяс тотчас узнала ее — это же Тамара, дочь лесничего Элле, с семьей которого они познакомились в тот памятный вечер, когда приехали за Сережей.

На обратной стороне фотокарточки тем же почерком, что и адрес на письме, было выведено:

«Сереже на долгую добрую память обо мне. Любящая тебя Тамара».

У Харьяс ревниво сжалось сердце. Возможно ли? Ведь они совсем-совсем дети! Ей казалось, что не успев найти сына, она вновь его теряла.

Ночь она долго не могла уснуть: снова корила себя за то, что когда-то не уберегла ребенка, упрекала сына, что он не оценил и не понял ее многолетних страданий. Какая-то девочка ему, видно, дороже и ближе матери. Ну, конечно же, иначе разве он не рассказал бы ей об этой Тамаре, о ее письме?

И только утром ей, успокоившейся и отдохнувшей, вдруг все открылось в новом свете. Многие годы, думая о сыне, она представляла его маленьким и наивным, таким, каким потеряла. Он вернулся к ней почти четырнадцатилетним подростком. Мир его чувств сформировался без нее, и вот она никак не могла это понять и принять.

«Господи, — испугалась она. — Да ведь так я, пожалуй, только оттолкну от себя сына. Разве ж его вина, что он рос и вырос без меня? Как хорошо, что я вовремя все это поняла!»

Когда Кирилл вернулся из Москвы, Харьяс рассказала ему о фотокарточке девочки. Она очень боялась, что он, подобно ей, не сразу поймет все так, как следует.

Но Кирилл весело воскликнул:

— Растет сын! Пройдет лет шесть-восемь и он приведет в дом невестку. А там, глядишь, у нас появится внучок… А мы с тобой станем дедушкой и бабушкой. Все закономерно.

«Милый Кируш, какой же ты умный, чуткий и добрый, — с нежностью подумала Харьяс. — Ну не дурочка ли я: прожила столько лет рядом с тобой и в то же время без тебя!»