Поезд прибывал в Вутлан в три часа ночи — очень неудобное время.

К вечеру Харьяс ушла к себе и посоветовала Кириллу спать спокойно: у нее есть будильник, и она разбудит его за час до отправления поезда. Этого времени им вполне хватит и на сборы, и на дорогу до железнодорожной станции.

Кирилл пытался убедить Харьяс, что глубокой ночью идти из одного конца поселка в другой более чем неразумно. Почему бы им не переночевать у него или у нее? Но она и слушать не хотела.

Кирилл долго не мог уснуть. В раскрытое окно его комнаты тысячами звезд заглядывала теплая летняя ночь. В нескольких метрах от дома таинственно темнел лес, и если бы не ритмичный гул, доносившийся с завода, могло показаться, что мир затаил дыхание в ожидании какого-то таинства.

Впрочем, не мир, а Кирилл был во власти этого необыкновенного ощущения, оно исходило от Харьяс. Она ушла и в тоже время все еще находилась рядом… Она заполнила всю его квартиру, все его сердце, весь мир, простирающийся за окном.

Она согласилась поехать с ним в Палан, но не захотела остаться на ночь в его квартире. Она не принимала его любви, но не отходила от его постели, когда он болел. Как же она будет держаться в Палане? Ее примут за его жену! Неужели станет требовать для себя отдельный номер?!

Сколько еще времени она будет держать его в отдалении? Да и он хорош, мужчина называется!

А почему бы ему сейчас не пойти к ней?

Кирилл вскочил с постели, включил свет. Конечно, самое благоразумное, до отхода поезда отдохнуть самому и дать поспать Харьяс… Но разве не ясно, что он не уснет. Да и времени почти не остается…

Он умылся, надел костюм, причесался и, чуть слышно притворив за собой дверь, стал спускаться по лестнице.

У выхода из подъезда он столкнулся с Харьяс.

— Кирилл, — задыхаясь сказала она. — Кирилл… Я не могу поехать в Палан. Я хотела тебе сказать и взять чемодан…

— В чем дело? Почему? — разочарованно произнес он.

— Я еду в Казань. Срочно еду в Казань. Ты не можешь представить, что произошло!

— Да ты успокойся, успокойся, я ведь не Пухвир, насильно тебя не увезу.

— Ты его видел? Да, видел? — еще более заволновалась женщина.

— Пухвира? Когда? Да ты что, Харьяс!

— Кирилл, он только что был у меня! Да, да! Ты знаешь, что он сказал? Он сказал, что Сережа жив, и находится в детском доме в Казани. — По лицу Харьяс лились слезы. Она говорила заикаясь, глотая окончания слов. И казалось, вот-вот лишится чувств.

Кирилл подхватил ее под руку, и они поднялись в комнату.

Немного успокоившись, она рассказала, что произошло…

Харьяс и Уга уже легли спать, когда кто-то к ним постучался. Харьяс надела халат, зажгла свет, открыла дверь. И чуть не упала от неожиданности. Перед нею стоял Пухвир Явушкин.

Она узнала его сразу, несмотря на то, что тот сильно изменился, — обрюзг, постарел.

— Что, не узнаешь? — спросил он. — Или растерялась, другого ждала?

— Как ты здесь оказался? Чего тебе от меня надо? — испугалась Харьяс. С этим человеком у нее было связано все самое трагическое.

— Может, разрешишь войти? Не съем же я тебя.

Уга села в постели, натянув до подбородка одеяло. Пусть видит этот человек, что Харьяс не одна, и если что… Харьяс, пятясь спиной, отступила в глубь комнаты.

— Говори же, зачем ты здесь?

— Уж и не знаю, обрадую я тебя или нет… Речь идет о сыне.

— Сережа! Он жив? Ты знаешь, где он? — выкрикнула Харьяс и заметалась по комнате.

— Жив. Но я скажу тебе, где он, только после того, как ты подпишешь вот эту бумажку. — Пухвир протянул ей помятый тетрадный лист.

— Что это? Что тут такое? — Харьяс была так взволнована, что никак не могла понять, что же там написано. Каракули Пухвира, как пьяные, плясали, расползались у нее перед глазами.

— Ты что же, читать не можешь? А мне говорили, что ты в Москве институт кончила, — пьяно глумился Явушкин. — Ты мне еще за это обязана.

— Тебе? Обязана? Чем это?

— Тем, что я тебе не мешал учиться. А ведь мог и запретить, как-никак — жена…

— Да как вы можете так говорить?! — не выдержала Уга. — Разве вы похожи на мужа тети Харьяс? Вы же кончика ногтя ее не стоите!

До Харьяс, наконец, дошел смысл написанного:

«Я даю слово воспитывать своего сына Сергея самостоятельно. Я разошлась с его отцом, Пухвиром Явушкиным, добровольно, поэтому взыскивать с него алименты не буду».

— Какие алименты?! — гнев и негодование душили женщину.

— На днях меня вызывали в Чебоксарскую милицию. Велели забрать его из детдома. У меня таких сыновей — на каждом углу по одному… Вот здесь поставь свою роспись и будем считать, что каждый остался при своих интересах.

Харьяс едва стояла на ногах. Неужели ее страданиям пришел конец и она увидит своего милого мальчика, своего дорогого Сереженьку!

Аккуратно сложив бумажку и сунув ее в карман старого, помятого пиджака, Пухвир с облегчением сообщил:

— Он в казанском детском доме номер два. Числится там Сергеем Харьясовым. В милиции мне сказали, что в его документах указано: дескать, женщина, которая его сдавала, просила так записать. Вроде бы она слышала, что ты его кликала Сережей, а тебя кто-то называл — Харьяс…

— Я еду с тобой, — решительно заявил Кирилл, выслушав Харьяс. — У Сережи должен быть отец. Я люблю тебя, и так же, как ты, буду любить твоего… нашего сына.

Наградой ему был нежный, полный признательности взгляд Харьяс.

— Давай что-нибудь сообразим на ужин и отправимся на станцию, — предложил он.

— Но ведь тебе надо в Палан, — робко заметила Харьяс.

— Успею и в Палан, вот только у меня есть предложение: до появления Сережи перенести твои вещи ко мне, чтобы он думал, что мы всегда жили вместе, что я его родной отец. К чему ребенку еще раз омрачать жизнь?!

Харьяс молчала, как будто и не слышала его.

А Кирилл продолжал:

— До сих пор на свете был один Чигитов, с завтрашнего дня нас станет двое, прибавится Сергей. Мне хотелось бы, чтобы и ты приняла мою фамилию.

Харьяс, не поднимая глаз на Кирилла, прижалась лбом к его груди:

— Ты уверен, что не будешь каяться? Ведь я уже немолодая и… взрослый сын…

Кирилл, осмелев, обнял ее, стал целовать лицо, глаза, волосы.

— Как ты можешь такое даже подумать обо мне? — наконец произнес он, — Ты же знаешь, кроме тебя, мне никто не нужен!

Они чуть не проспали. И теперь спешили, настороженно прислушиваясь, не приближается ли поезд.

Начинало светать. Выпавшая за ночь роса, как перезрелые ягоды, осыпались им на ноги. Где-то в глубине леса, тянувшегося вдоль железнодорожной линии, гневно закричала ночная птица. Послышался ленивый спросонья лай собак. Над головами бесшумно, как привидение, пронеслась летучая мышь. Харьяс испуганно прижалась к Кириллу.

Вдоль перрона торопливо пробежал человек с красным фонарем. Железнодорожный обходчик, постукивая по рельсам молотком на длинной ручке, пошел навстречу поезду.

— Успели, — с облегчением вздохнув, прошептала Харьяс.

— Я же тебе говорил, пока мы вместе, нам всегда будет сопутствовать удача, — уверенно сказал Кирилл и покровительственно улыбнулся.

Освещая себе путь мощным прожектором, поезд приближался к станции.

Кирилл предъявил проводнику два билета, и они с Харьяс поднялись в вагон, заняли купе.

— Ты не знаешь, когда поезд прибывает в Казань? — прошептала Харьяс.

— В шесть тридцать, — ответил Кирилл и, присев рядом с ней, поцеловал ее.

— Боже мой, еще почти четыре часа! — воскликнула она. — Кируш, — она давно его так не называла, — мне кажется, что я не доживу до этого… И вообще… Сразу столько счастья… Говорят, что человек может не только от плохого, но и от хорошего помешаться рассудком или умереть. Знаешь, я боюсь, как бы и со мной чего-нибудь такого не случилось.

— Глупости, какие глупости! Если уж мы с тобой всякие невзгоды выдерживали, счастье, будь уверена, нам во вред не пойдет. Сейчас я закажу тебе постель, ты вздремнешь и все твои страхи развеются.

— Кируш, знаешь, а ведь это все благодаря тебе…

Кирилл непонимающе посмотрел ей в лицо.

— Если бы ты не заболел, я сейчас была бы в Москве. Пухвир, не найдя меня, мог сам взять Сережу из детдома и… что-нибудь с ним сделать… Ведь он ему совсем-совсем не нужен! — Она представила, что еще мог пережить ее несчастный сын, и затряслась от рыданий…

На вокзале, сдав в камеру хранения чемоданы, Чигитов справился, где находится нужный им детдом.

Взяв такси, через несколько минут они оказались в тихом зеленом пригороде. Несколько каменных и одноэтажных деревянных зданий, огороженных высоким забором. Над воротами табличка: «Казанский детский дом № 2».

Харьяс едва держалась на ногах. Сейчас, сию минуту она увидит Сережу! Какой он? Как отнесется к ним? Назовет ли ее мамой?!

Во дворе было тихо и пусто. В окнах сверкали, переливаясь, лучи утреннего солнца. В металлические скобы ворот и калитки была просунута длинная деревянная жердь.

Чигитов стал изо всех сил барабанить в серые доски калитки.

— Эй, есть там кто-нибудь живой? — крикнул он.

Из дверей ближайшего домика вышел старичок.

— Чего надобно? — Увидев взрослых, прилично одетых людей, подобострастно засеменил к воротам.

— Дедушка, это детский дом номер два? — почему-то спросила Харьяс.

— Он самый. Вы по какому же делу? С проверкой какой али насчет ребеночка?.. Ежели, к примеру, взять хотите на воспитание…

— Здесь наш сын… — внес ясность Кирилл. — Несколько лет назад его у нас украли, так вот…

— А… вон оно какое дело.

— Сережа Харьясов, он у вас тут числится… Не знаете такого? — волновалась Харьяс.

Сторож, склонив голову набок, подумал, потом ответил:

— Кто их тут запомнит… Они ведь все тут одинаковые, как цыплята инкубаторские. Только не ко времени вы сюда попали. Детки-то на дачах…

— Это где же? Как туда проехать?

— Далече… Поездом надо добираться… Где-то у чувашей. Про деревню Вутлан не приходилось слышать? Так вот там, в лесном кордоне. Уж который год, как кончится учеба, так и везут их туда на отдых…

Харьяс в изнеможении опустилась на скамеечку, прижавшуюся к забору: подумать только, она шлет запросы во все концы Советского Союза, а ее сын по нескольку месяцев в году живет с ней по соседству!

Она вспомнила слова Фадея Фадеевича: родная кровь такая…

Уж не потому ли она так рвалась всегда в эти края, что неосознанно чувствовала присутствие сына!

…У песчаной дороги, на опушке старого соснового бора, белеет сколоченный из свежих досок крошечный сарайчик. Над его крышей — тонкая, как шест на хмельнике, железная труба. Она сердито попыхивает бензинным дымком. В открытую дверь виден небольшой, укрепленный на деревянных брусьях «движок». Его только то запустили, и он, не набрав еще силы, работает с перебоями. На стене висит «кормилец» движка — бидон с бензином. От него к карбюратору протянут резиновый шланг, обмотанный лыком. Но ищущая мысль конструктора, смело использовавшая близость леса, не остановилась на этом: радиатор, точно пивная бочка, заткнут липовой пробкой, а рычажок для подачи газа завязан мочалом.

Конечно, лыко-мочальные детали не свидетельствуют о высоком уровне технической подготовки конструктора установки, но его едва ли это беспокоит. Более того, судя по улыбке и веселому посвистыванию, он даже доволен собой.

В сарайчике вдруг потемнело: на пороге появился высокий мужчина в темных брюках и клетчатой сорочке.

Паренек, возившийся с движком, быстро обернулся:

— Вот, запустил-таки! Упрямый бес, еле справился…

— Молодец, Сергей! — похвалил его вошедший. — Это был завхоз детского дома, в котором воспитывался мальчик. — Теперь полный порядок, — он взглянул на бачок. — А хватит ли бензина?

— Вряд ли, — ответил, вздохнув, Сергей. — Надо бы сходить к кладовщику.

— Ладно, я ему скажу, он сам принесет, а ты вот что, Сережа, сбегай-ка, пожалуйста, на станцию, опусти вот это письмо. Последить за движком я сейчас пришлю кого-нибудь.

Солнце уже клонилось к горизонту. Вековые сосны, пронизанные лучами, казались солдатами, застывшими в строю.

Сквозь сосны виднелись багровые от заката окна дома Вутланского лесничества, организованного еще до революции. До семнадцатого года в этом огромном, красивом особняке жил «лесной барин». Так называли крестьяне лесничего. Это был очень суровый и жестокий человек. За каждую провинность, самую незначительную, он безжалостно обирал людей, налагая на них непосильные штрафы.

В 1917 году «лесной барин» бежал в Симбирск. Но чтобы никому не достались его хоромы, он облил их керосином и поджег.

Крестьяне, работавшие неподалеку на расчистке леса и заготовке липовой коры, потушили пожар.

После революции в этом доме жил объездчик Сурского лесничества, а затем его сменил директор леспромхоза Григорий Михайлович Элле. Летом сюда заходили косцы и заготовители лыка. Зимой мимо этого дома возили лес. Окрестные крестьяне очень уважали нового начальника лесного хозяйства и величали его: наш уважаемый товарищ Элле, Григорий Михайлович.

Летом старшая дочь Элле, студентка Казанского педагогического института, возвращалась домой на каникулы. Целыми днями Лида и девушки из окрестных чувашских сел пропадали на реке или в лесу. А вечерами на просторной террасе дома они заводили патефон и устраивали танцы, игры.

Младшим сестрам Тамаре, ровеснице Сережи, и Маше было скучно и неинтересно в обществе «почти тетенек и дяденек». И они все время проводили в детском доме, расположенном по соседству.

Тамара такая нарядная и красивая, ну, прямо, как Дюймовочка из сказки Андерсена! И Сережа ее очень стеснялся. А завхоз, как нарочно, часто посылал его в дом Элле, то врезать замок в дверь, то исправить патефон. А вот сегодня утром его попросили поставить на террасе штепсельную розетку для радиоприемника…

Для Сережи — это пустяк, только вот Тамара… Лучше бы ее не было дома в это время…

И уж совсем Сереже стало не по себе, когда ее мама пригласила его на пироги.

— Нет, нет, спасибо, я не хочу, — заикаясь от смущения, ответил мальчик и изо всех сил бросился бежать.

Даже теперь, проходя мимо дома Элле, Сережа пугливо озирался. Вдруг его увидит Тамара!

Но вот «опасность» осталась позади, и мальчик сразу вспомнил о своем новом поручении. Он тотчас представил себя ординарцем, которому приказано доставить в штаб секретный пакет.

Сережа вынул из кармана письмо и спрятал его за пазуху. Вдруг на него нападут жулики или задержат противники! Первое, что он сделает, — уничтожит пакет. Или нет, он бросит одну гранату в неприятеля, а на другой подорвется сам!

Из палок и сучьев, валяющихся вдоль дороги, он выбирает себе оружие — чем не настоящий наган? А вот эти обрубки вполне могут сойти за гранаты.

Вооруженный до зубов, ординарец бегом помчался по песчаной дороге, усыпанной еловыми шишками. Колючие шишки, камешки вонзаются в босые ноги, жалят, как змеи, но Сергей знает, от его выносливости, смелости зависят жизнь целого батальона и исход сражения! А если так, стоит ли обращать внимание на мелочи?

Вот уже сквозь редеющие деревья виднеются станционные постройки.

Письмо Сережа опустил в почтовый ящик, висевший на углу длинного, дощатого здания.

Солнце уже опустилось за вершины деревьев, только его лучи, тонкие, яркие, точно раскаленные спицы, торчали во все стороны. Это было необыкновенно красиво, и мальчик несколько минут наблюдал, как они постепенно тускнели, словно покрывались пеплом, гасли! И вот все померкло, стало тоскливо, будто в детском доме после того, как кого-нибудь из товарищей увозили родители.

Вот-вот должен подойти поезд. Семафор открыт, люди с сумками и мешками суетились на платформе. Сережа решил подождать состав, проводить его. Счастливые люди, куда-то спешат, откуда-то возвращаются… Они видят столько сел и городов, мимо которых проносятся! Хоть бы побыстрее вырасти. Тогда Сережа объедет весь Советский Союз. И найдет своих папу и маму.

Чтобы чем-то развлечься, мальчик направился к пристанционному базарчику. За длинным узким дощатым столиком несколько человек разложили свой товар — яблоки, ягоды, яйца, малосольные и свежие огурцы и даже горячий отварной картофель.

Сережа пошарил в кармане брюк. Нащупав там полтинник, который несколько дней назад ему дала Тамарина мама, подошел к старику с густой и темной, как лес, бородой. Чтобы дедушка видел, что он при деньгах и имеет серьезные намерения, Сережа монету держал на виду.

Если сказать честно, он ничего покупать и не собирался. Но попробуй подойти к этим торговцам мальчишка, да еще без денег!

Заметив в руках подростка солидную монету, старик стал расхваливать свой товар:

— Лучше этих яблок не найдешь. Ранний сорт, сладкие — спасу нет!

И вдруг аккуратно сложенная горка нежно-золотых плодов перед ним рассыпалась. Сергей, не поняв, что произошло, обернулся.

Несколько мальчишек, грязных, босых, в рваной одежонке, схватив по нескольку яблок, разбежались в разные стороны.

Старик бросился за воришками, но их и след простыл. Тогда он схватил за ворот Сергея.

— Ах ты, шайтан! — изливал он свою злобу. — Вот сдам сейчас тебя в милицию, вот засажу тебя за решетку, будешь знать, как обкрадывать старого человека!

Сергей так растерялся, что не смог вымолвить ни слова в свою защиту.

И вдруг к нему подбежала молодая красивая женщина. Вслед за ней подошел симпатичный мужчина в дорогой городской одежде. Женщина вырвала мальчика из рук старика, а мужчина проговорил:

— Папаша, этот мальчик ни в чем не виноват. Разве вы не заметили, что те ребята только что сошли с этого поезда?

Только теперь Сережа увидел на путях состав. Люди, припав к окнам вагонов, смотрели на него с нескрываемым любопытством и укором.

— Все они детдомовские такие, — не унимался старичок. — Для них, что ли, я выращивал яблоки?

— Сколько стоили твои яблоки? — спросил мужчина, вынимая из кармана брюк кошелек.

— Тут их было на целый рубль. Право слово, ничуть не меньше! — сразу подобрев, заволновался старичок.

— Вот, возьмите.

Сергей, чтобы отомстить дедушке, подошел к его соседке и, даже не спросив почем ее плоды, протянул свой полтинник.

— Дайте десять штук.

У старушки, обрадованной удачей, сразу развязался язык:

— И чего ты, старый шайтан, вцепился в паренька! Разве не видно, что он домашний? Детдомовские, они же вон какие — озорные да оборванные.

Старик, не обращая внимания на ее причитания, оглаживал растрепавшуюся бороду. Он тоже был не в проигрыше.

— Не хвались своей бородой, шайтан волосатый, борода и у козла есть! — не унималась растроганная старушка.

Отойдя от базарчика, Сергей вспомнил о своих спасителях. Он осмотрелся, но ни женщины, ни мужчины нигде не увидел.

Темнело. Надо было спешить обратно.

В нескольких стах метрах от детдомовских дач Сережа услышал топот ног, звонкие детские голоса.

— Сережка, Сережка, где ты так долго болтался? — Тамара Элле первой подбежала к нему и, задыхаясь от волнения, сообщила: — Твои родители нашлись! Понимаешь? Они тебя все годы искали! Тебя в голодный год у матери нищенки украли!

Другие ребята, огорченные, что им уже нечего сообщить, молча окружили его и, завистливо оглядывая, шагали рядом.

— Сережка! — чуть отдышавшись, добавила Тамара. — Если бы ты видел, какая красивая у тебя мать. Мы с девчонками в нее знаешь как влюбились!

Все это было похоже на сон… Много раз, чуть не каждую ночь, ему снилась мама, то молодая и красивая, как их воспитательница, то старенькая и хворая, как нянечка. Но она всегда была такой доброй и ласковой… и он ее любил больше всего на свете. О, каким счастливым он чувствовал себя, когда она гладила его по голове, прижимала к своей груди! Только никогда его радость не была длительной. Налетал вихрь, наезжала машина или еще что-то случалось, и они опять теряли друг друга…

Может, шутят ребята?

Да нет, вроде не похоже. Никто даже не улыбается. Чувствуется, завидуют. А Тамара уже рассказывала, какой симпатичный и нарядный, ну совсем как артист, его отец.

— А похожий на тебя, ну прямо вылитая копия! Только у него волосы кудрявые-кудрявые, а у тебя почему-то нет.

Сережа был очень признателен этим мальчикам и девочкам, и особенно Тамаре, за то, что они поторопились принести ему весть о родителях…

У крайней дачи, окруженные детьми и работниками детдома, стояли те самые мужчина и женщина, которые заступились за него на базарчике.