На этой площади, как три былинных богатыря, возвышаются вокзалы Казанский, Ленинградский, Ярославский.

Островерхая башня Ленинградского вокзала похожа на шлем Александра Невского, крыша Ярославского на головной убор Золушки, ансамбль Казанского, расписанный затейливым, восточным орнаментом, напоминает о мудром гостеприимном Востоке. Сюда ежечасно, как реки в море, стекаются поезда из Татарии, Чувашии, Узбекистана, с Урала, из Сибири, с берегов Амура…

Посланцы и гости столицы суетливым потоком выливаются с платформ на шумную, как среднеазиатский базар, площадь. У всех в руках — чемоданы, саквояжи, корзинки, кошели, кумганы, котомки… В глазах — восторг перед красотой столицы и растерянность перед ее необъятностью и величием.

А площадь во всех направлениях пересекают трамваи, автобусы, пугая сигналами, легковые и грузовые автомашины, и всюду люди, люди, люди…

Даже человек, уезжающий из Москвы, только тогда вздохнет облегченно, когда сядет в вагон отходящего поезда.

Вот и эта женщина… Едва придя в себя от столичной сутолоки, она теперь облегченно вздыхала, обмахивалась платочком и, запрокинув голову, осматривала расписные стены и потолок здания Казанского вокзала. Рядом с ней верхом на чемодане сидел мальчик лет пяти-шести. Время от времени он хватал ее за подол и плаксиво тянул:

— Пойдем в киоск смотреть картинки…

Мать ласково поглаживала его по голове, совала в руку конфету, обещала:

— Подожди еще немножко. Скоро придет папа, тогда и пойдешь с ним…

К вокзалу подкатило такси. Из него вышли двое мужчин. Расплатившись с водителем, они направились к главному подъезду.

Один из них, среднего роста, коренастый и широкоскулый, нес два чемодана. Он сразу же узнал женщину с ребенком и направился к ней. От него не отставал седой, худощавый старик в коричневом костюме и с портфелем из крокодиловой кожи. Они поздоровались с женщиной, поставили на пол свой багаж.

— А где мужчины? — спросил тот, что помоложе. Это был Иревли.

— Скоро подъедут, — ответила женщина. И, улыбнувшись, добавила. — А один при мне. — И кивнула на сына.

— Как зовут этого мужчину?

— Мы его зовем по-болгарски Славчо.

— Значит, Слава. Славик, ты куда же едешь?

— К дедушке, — ответил мальчик.

— Молодец, смелый и смышленый, как мама, — похвалил его Иревли. — Вот тебе за это шоколадка.

И, взглянув на женщину, добавил:

— Я ведь не забыл, как ты среди зимы тайно от отца сбежала в Казань.

— А кто меня повез? Уж не ты ли, Леонид? — лукаво усмехнулась женщина.

Это была Маня, Мария Фадеевна, как ее теперь называли, дочь вутланского учителя Фадея Фадеевича.

После гражданской войны она с мужем, Тодором Христовым, жила в Донбассе. Теперь с семьей переезжала в Чувашию. За эти годы она почти не изменилась. Разве что немного пополнела да на лбу появились две тонкие морщинки.

— Где теперь живет тетя Ануш? — спросила она у Иревли.

— В Чебоксарах.

— Все вдовствует или вышла замуж?

— Они поженились с Ятмановым. Его жена умерла несколько лет назад.

— Петр Петрович, — обратился Иревли к своему почтенному спутнику. — Позвольте вам представить дочь вутланского учителя Фадея Фадеевича, Марию Фадеевну, участницу гражданской войны.

Маня протянула руку профессору Верхоленскому, спросила:

— Вы разве знаете моего отца?

— Лично встречаться не приходилось, но слышал о нем много.

— От кого же?

— От меня, от Харьяс Харитоновой, — ответил Иревли. — Кстати, твоя бывшая подруга химик и работает в Вутлане.

Леонид надеялся, что Маню очень обрадует эта новость, но та торопливо отвела взгляд и заговорила о другом. Вскоре к ним подошли Христов и Чигитов.

— Вы, наверное, устали ждать нас, — сказал Кирилл. — Просим прощения. Задержались в тресте.

Тодор поднял сына над головой, чмокнул его в одну щечку, в другую и, опустив на пол, вынул из кармана два апельсина.

— Держи, Славчо.

— Мы не устали, — ответил Чигитову Иревли. — Но если бы вы задержались еще на несколько минут, могли отстать от поезда.

Вскоре их окружили крепкие молодые парни — шахтеры из Донбасса. Они вместе с Христовым ехали в Чувашию на фосфоритные рудники.

Чигитов вручил им билеты и посоветовал, не мешкая, пойти на посадку. Рабочие, весело переговариваясь, забрали свои чемоданы и мешки и направились к перрону.

— А когда мы пойдем покупать картинки? — захныкал Славик. Из его крупных, черных, как у отца, глаз закапали слезы.

Тодор, взяв сына за руку, торопливо повел его к киоску. Купив набор открыток, вернулся к жене, взял чемоданы и вслед за ней и сыном пошел к поезду.

Донбасские шахтеры толпой стояли у вагона. Предъявив билет, по одному поднимались в тамбур. Вскоре, разместив свой багаж в вагоне, они вышли на перрон. Здесь их ожидал работник чувашского представительства. Он обратился к донбасским рабочим с напутственным словом.

— Доброго пути вам, дорогие друзья! Желаю счастья и трудовых успехов на чувашской земле! — сказал он в заключение.

Поезд тронулся. Из окон вагона пассажиры прощально махали руками провожающим, — своим и незнакомым.

Когда Москва осталась позади, начались обычные дорожные будни. Одни переодевались, другие перекладывали вещи, третьи устраивались поудобнее, чтобы поговорить с интересным бывалым человеком.

Иревли, вынув из чемодана банку с компотом, зашел в купе Христова.

Поставил ее перед Славиком, сказал:

— Вот съешь всю эту сливу, сразу станешь большим. Ты хочешь побыстрее подрасти?

— Хочу, — ответил мальчик. — А то маленьких не принимают в шахтеры.

Вслед за Леонидом к Христовым зашел Чигитов.

Кирилл и Тодор после гражданской войны встретились впервые. Христову было очень приятно, что его бывший друг, простой деревенский паренек, стал инженером.

Чигитова радовало то, что прославленный в Донбассе шахтер Христов возвращался в Чувашию. Им обоим очень хотелось поговорить, но Мария Фадеевна часто перебивала их, расспрашивая Кирилла о жизни родного края.

Как бы поняв настроение мужчин, Иревли пригласил их к себе в купе.

— У меня есть бутылочка «Бенедиктина». Давайте опорожним ее.

Леонид ехал в одном купе с Верхоленским. Петр Петрович, переодетый в полосатую пижаму, читал газеты. От вина он отказался, сославшись на возраст.

Иревли, Чигитов и Христов выпили по рюмочке, другой, и языки развязались.

— А знаешь ли ты, Тодор, где обнаружена фосфоритная руда? — говорил Кирилл. — Помнишь Эль-ту, которая все в то время называли Киреметь-горой? Помнишь? Так вот там и еще в нескольких километрах от деревни, откуда родом твоя жена.

— Удивительно! Кто бы мог подумать? — ответил Тодор.

— Но это еще не все. Там же обнаружены и залежи сланца.

— Кто же нашел все эти богатства?

— Один из открывателей.

— Петр Петрович, — Чигитов кивнул на Верхоленского. — Благодаря ему я и пошел по горному делу.

— Нравится профессия? — поинтересовался Тодор.

— Очень, — ответил Кирилл. — По душе мне и то, что я работаю в родных краях. Теперь у нас есть рудники, химический завод. Даже сланец свой. В будущем станем топить им ТЭЦ. Пока ввозим каменный уголь.

— А экономично ли это? — вставил Иревли, вопросительно взглянув на профессора. — Из сланца, говорят, можно получать дорогостоящие дефицитные продукты, ихтиоловое и другие масла…

— В Эстонии паровозы работают на сланце, — заметил Чигитов.

— Смотря какой сланец, — Иревли снова взглянул на Верхоленского.

— Чувашский сланец повсеместно обещает быть хорошим, — отозвался Петр Петрович. — Мы исследовали его залежи в некоторых районах. Он оказался пригодным для промышленных целей.

— Говорят, качество фосфоритной муки не всегда хорошее, — опять заметил Иревли. — В чем причина? В заводе или в руде?

— Это уже не по моей специальности, — почти раздраженно ответил профессор. — Дело геолога — найти руду, определить ее запасы. Все остальное — забота инженеров, химиков, экономистов.

Христов понял, что Верхоленский слишком утомлен, не прочь отдохнуть. И пригласил мужчин выйти в коридор покурить.

— Ну, а как же теперь чувствуют себя элькасинские старики, которые верили в злых духов Киреметь-горы? — спросил Тодор, затягиваясь папиросой.

— Вера одних заметно поколебалась. Другие убеждены, что в связи с приходом Советской власти сверхъестественные силы переместились в другие места, более не доступные для науки, — улыбаясь, ответил Чигитов.

— Да, давно я не был в Чувашии. Соскучился по ней. Она для меня стала как бы второй родиной, — задумчиво проговорил Христов. И стал расспрашивать Чигитова об их, общих знакомых. — Ну, а… Харьяс? Что слышно о ней?

Мария Фадеевна, должно быть, услышав это имя, вышла из купе в коридор.

— Вы разве знаете ее? — спросила она у Кирилла.

За него ответил Тодор:

— Они же из одной деревни.

— Вот как! — удивилась Мария Фадеевна. — Где же она теперь? Харьяс ведь жила у нас при школе, работала сторожихой. Потом отец писал, что она уехала куда-то. Сергуш у нее, наверное, уже большой, в школу ходит.

— Сына у нее украли в голодный год, — ответил Кирилл.

— Бедная, бедная, — пожалела подругу Мария Фадеевна. — Вот не везет женщине. Что же она теперь делает?

— Окончила Менделеевский институт в Москве, работает старшим лаборантом на химзаводе в Вутлане…

В этот вечер Кирилл долго не мог уснуть. Он вспомнил отца, не вернувшегося с войны, мать, умершую с голода, свою трудную юность и, конечно же, Харьяс… Как он ревновал ее к Христову! Как страдал, когда ее похитил Пухвир. И вот теперь она снова встретится со своей первой и большой любовью, с Тодором. Теперь, когда у него появилась некоторая уверенность, что Харьяс может стать его женой! Несколько месяцев назад он уговорил ее перейти на работу в Вутлан. Вместе с ней перешла на химзавод и Уга, та синеглазая девчушка, которая когда-то была лаборанткой экспедиции.

Они жили в одном доме на опушке леса, работали в одной смене, питались и отдыхали вместе. Уга называла свою наставницу и покровительницу тетей, Харьяс ее — сестренкой.

Уга оказалась очень энергичной и деятельной — член заводского комитета комсомола, выпускала стенную газету, посещала кружок политучебы, руководила ячейкой МОПР, занималась в драмкружке. Несмотря на такую занятость, она находила время побывать у родителей, помочь им в домашних делах. Харьяс так привязалась к этой девушке, что порой забывала о разнице в их возрасте, рассказывала ей о своей трудной жизни, о пропавшем сыне.

— У вас, тетя Харьяс, еще все впереди, — утешала ее Уга. — Вы еще такая молодая и красивая… Вот только очень уж вы разборчивая… почему-то ни на кого не обращаете внимания.

— Об этом не может быть и речи… — возражала Харьяс. — Пока не найдется мой Сергуш, я не успокоюсь, и никто мне не нужен.

— Найдется ваш сынок, вот увидите.

— Мне тоже кажется, что он жив, должен быть жив, — охотно соглашалась Харьяс.

Несколько месяцев назад в Вутлане появился Прагусь Ильмуков. Он устроился начальником механического цеха и зачастил к Харьяс. Та относилась к нему дружески. Прагусь крепкий, красивый парень. Его кудрявые волосы вьются как хмель, глаза, особенно когда они обращены на Харьяс, сверкают подобно звездам в погожую ночь. Чем не пара для Харьяс! Уга была уверена, что и ее подруга и наставница думает так же, и всячески поощряла Прагуся. Но, однажды войдя в комнату, она услышала их «объяснение».

— Эх ты, двадцатидевятилетний верзила! — отчитывала его молодая женщина, ничуть не смущаясь. — Чего ты болтаешься, как наш шут деревенский Тилек? Не хочешь учиться, так хоть женись, семья будет…

— Я жду, когда ты выйдешь замуж, — отпарировал Прагусь.

— Ты уже плясал на моей свадьбе, — напомнила Харьяс. — Мой сын сейчас уже бегал бы в школу, так что на меня не кивай.

Прагусь хотел отделаться шуткой: дескать, мою невесту насмерть козел забодал, вот и жду, не найдется ли другая. Но не посмел, понял, его намек не достиг бы желанной цели. А тут еще Уга:

— Прагусь, а почему ты в самом деле до сих пор не женился?

Эльмуков хотя и обиделся на девчонку, — тоже мне, лезет не в свое дело, — но постарался не показать этого. Уга всегда относилась к нему очень доброжелательно. Так что не ее вина в том, что Харьяс его отчитала.

— Да все как-то не до этого было, — ответил он. — Сначала учился в профтехшколе, потом работал на железнодорожной станции, жил в общежитии, куда бы я делся с семьей! Перебрался сюда — опять общежитие…

— Женишься — предоставят отдельную квартиру или хотя бы комнату, — уверенно заявила Уга.

— Вижу, вы сильно беспокоитесь, как бы я не засиделся в старых девах… Да вот, не дают мне покоя кое-какие планы. Хочу перевести электростанцию на сланец. Это же преступление — ходим по даровому топливу, а жжем леса и очень дорогой привозной уголь.

Есть еще у меня рацпредложения — установить в рудодробильном цехе барабаны. Один барабан валяется на заводском дворе. А заместитель директора по хозяйственной части Кугаров хочет сбыть его на сторону, говорит, что негде применить. И еще — руда в цех подается вагонетками, их обслуживают пятнадцать человек. Очень тяжелая у них работа. А можно погрузку и выгрузку руды механизировать… Вот когда все это сделаю, тогда и женюсь. Думаю, что всех невест не расхватают. Кто-нибудь останется и для меня. И тогда-то уж она не станет меня корить тем, что не окончил институт.

Уга прониклась к Эльмукову еще большим уважением. Ну и что, если он не инженер! Просто даже не понятно, кого еще надо тете Харьяс?

Но как только на заводе стало известно, что сегодняшним поездом приезжают шахтеры Донбасса, Харьяс мгновенно преобразилась. Она вымыла и уложила свои по-прежнему длинные и густые волосы, погладила выходные платья, и, надев лучшее из них, долго разглядывала себя в зеркало.

Уга кое о чем догадывалась и, чтобы не мешать ей, одна пошла к конторе, где лежал написанный еще накануне приветственный лозунг; оттуда вместе с комсомольцами отправилась на станцию.

Утреннее солнце давно всплыло над темным прохладным лесом и щедро одаривало благодатным теплом землю. Южный ветер шелестел листьями деревьев, обступивших станционное здание, овевал взволнованные лица людей.

Химзавод, раскинувшийся на лесной опушке, отлично виден со станции: темная труба, уходящая в небо, эстакада, красные кирпичные корпуса цехов, заводская контора, деревянные дома для рабочих… Все это в лучах утреннего солнца казалось чистым и свежим, вроде бы омытым щедрым весенним солнцем.

Уга, выйдя на перрон, подняла над головой транспарант, на котором крупными буквами было написано: «Добро пожаловать!». Но пока ничто не говорило о приближении поезда с рабочим пополнением.

Подошел Кугаров. Он был одет почти по-парадному: новые черные галифе, кожаная куртка… В сапоги, начищенные до блеска, казалось, можно смотреться, как в зеркало. Вот только шрам на лбу, белый и полукруглый, точно подкова, портил весь вид.

Уга, полная нетерпения, не сводила глаз с запада: не показался ли дымок?

Над темной полоской леса вскипело одно, другое, третье сизое облачко… А вот и протяжный, ликующий гудок, и размеренное, глубокое дыхание паровоза… Поезд приближался к станции.

Кугаров сердито блеснул глазами в сторону Уги, которая, откровенно ликуя, заметалась по перрону, крикнул, чтобы встречающие отошли подальше от железнодорожного полотна.

Оказавшемуся поблизости Прагусю Эльмукову Уга передала транспарант с приветствием.

Среди встречающих появилась Харьяс. Уга никогда еще не видела ее такой нарядной и красивой. Нельзя было не заметить, что она очень волновалась. Оно и понятно, нелегко увидеть любимого человека с другой женщиной.

А вот и Фадей Фадеевич, редкие седые волосы, сгорбленная спина… И только глаза, нетерпеливо ищущие, устремленные в сторону поезда, говорили, как сегодня он счастлив.

Пассажиры, смущенно улыбаясь, суетливо выходили на перрон. Их тут же окружали рабочие вутланского химзавода. Харьяс, бледная, сосредоточенная, не спускала глаз с вагонного тамбура. Нет, она ждала не тех, которые уже вышли.

Высокий, черноволосый, загорелый человек показался в дверях и, подняв руку, потряс ею в знак приветствия. Кто-то зааплодировал, кто-то ответил таким же дружеским жестом… Харьяс, едва передохнув, всем корпусом подалась вперед, расталкивая людей, кинулась к поезду. Тодор спрыгнул с подножки, поставил на перрон два чемодана и, вскинув руки, потянулся к тамбуру. Молодая женщина подала ему мальчика.

Харьяс, сразу отрезвев, отпрянула назад. И хлынули слезы…

Когда поезд, запыхтев, тронулся, на перроне начался митинг. Первым друзей с Украины приветствовал директор завода Чигитов. От имени шахтеров Донбасса выступил Тодор Христов. Кирилл, стоя рядом с ним, отыскал глазами Харьяс. Его лицо помрачнело.

После митинга он взял Христова под руку и подвел его к Харьяс.

Не ожидая этого, она настолько растерялась, что даже не нашлась подать Тодору руку. Только остолбенело смотрела на него.

— Здравствуй, Харьяс, — полушепотом произнес Тодор.

Она, стряхнув с ресниц слезы, кивнула в ответ.

— Та женщина с мальчиком — Маня и ваш сын? — справившись, наконец, с волнением, спросила она, хотя и сама знала, что это так.

Христов виновато посмотрел на нее и ничего не ответил.

Участники митинга тронулись по направлению к заводу. На перроне становилось все меньше людей.

Теперь Харьяс хорошо видела жену Тодора и его сына. Они стояли неподалеку с Фадеем Фадеевичем и оживленно разговаривали.

Харьяс понимала, что по закону гостеприимства она обязана подойти к Мане, поздороваться с ней.

Но какая-то тяжесть, переполнившая грудь, приковала ее к месту, не давала шагнуть.

— Товарищ Христов, вы, значит, вместо того, чтобы уехать на родину, в солнечную Болгарию, с дружеской помощью приехали к нам, в Чувашию! — Кугаров, сверкая улыбкой, остановился рядом с Тодором, подал ему руку. — Молодец! Очень хорошо! Одним словом — по-советски!

— Спасибо, спасибо, — поблагодарил Тодор, вопросительно поглядывая на Чигитова и Харитонову. — Простите, а вы кто будете?

— Я — заместитель директора химзавода по хозяйственной части, — по-военному щелкнув сапогами, представился тот.

— Очень знакомое лицо… Не встречались ли мы с вами на фронте?

— Вы, пожалуй, ошибаетесь, товарищ Христов, с кем-то меня путаете, — посерьезнел Кугаров. — Я вас вижу впервые.

Тодор, мучительно роясь в памяти (Где же? Когда? При каких обстоятельствах?), несколько минут не сводил с него глаз.

Кугаров спокойно выдержал его взгляд.