– Ну… В общем, – я мнусь, не зная с чего начать и одновременно испытывая дикую потребность выговориться. Кидаю на Лиду быстрый косой взгляд и сосредотачиваюсь на своих руках, то переплетая, то расплетая пальцы, – Знаешь же, что у меня мать в аварии погибла? И что я с ней в машине был?

Боковым зрением ловлю, как Душка молча кивает и садится поближе, обняв руками свои колени.

– Вот… – продолжаю, – И когда ее хоронили, я в больнице лежал, так что на похороны не попал, – хмурюсь, рассматривая свои пальцы.

Голос как из бочки, пульс учащается, кровь приливает к лицу. Перед расфокусированным взглядом мелькают картинки, которые обычно я из памяти не достаю. Лида молчит, слушая, но как-то невероятно уютно, жарко молчит. От этого тянет говорить дальше.

– А я очень хотел, – глухо признаюсь,– Я понимаю, что это просто церемония. И покойнику уже не важно, – сглатываю сухой, царапающий горло ком,– Но все равно… Хоть на лицо посмотреть в последний раз. Попрощаться. Очень хотелось… Но никак. Не пускали. Я бы может и сам сбежал, но сложный перелом, на растяжке лежал, – криво улыбаюсь, пытаясь заретушировать накатывающую нервную дрожь, – Сама понимаешь, так не побегаешь. И я смотрел на больничные стены и ловил себя на полном ощущении, что меня заперли в тюрьме. И до сих пор даже запах лекарств не переношу.

– Понимаю, – тихо отзывается Душка.

Снова кошусь на нее. Она печально улыбается. Взгляд влажный, блестит. Совсем как мой сейчас наверно.

Лида не говорит и не делает ничего особенного. Да и что тут можно сказать. Но меня так плотно окутывает ее человеческим теплом. Оно такое искреннее, такое пронзительное, что у меня картинка перед глазами начинает плыть. Дробно выдыхаю и снова отворачиваюсь.

Блин, не хватало только зареветь. Ну, пиздец. Надо на что-то веселое выводить. Зачем я вообще только завел этот разговор?!

Уши горят от смущения, сердце колотится в горле.

Собираюсь сменить тему, открываю рот… И выдаю в итоге полный треш, который вообще ни с кем не обсуждал. Даже с братом и отцом. Просто потому, что они и так догадываются, а для них это очень тяжело.

– Мы с мамой ругались в машине, я ее отвлек, – хриплю задушено.

Не вижу, но чувствую каждой клеточкой, как у Лиды застывает лицо. Она вся застывает. Но молчит. Слушает. И я говорю дальше, будто, задерживая воздух, ныряю в прорубь.

– Я тогда подрался в школе. Вернее как подрался, – зло хмыкаю, – Избил одного сопляка в туалете, сломал ему руку, пару раз макнул в унитаз. Я боксом занимался, у меня компания была… Ну… Такая…Нас боялись все. И вот этот дохлик бесил меня больше всего. У него даже фамилия была дебильная. Курочкин. Ржавый такой, зубы желтые.

– Я не верю, что ты мог макнуть кого-то в унитаз, – шокировано шепчет Лида.

– Вот мама тоже так говорила, – криво улыбаюсь я, поднимая на Душку тяжелый, больной взгляд, – Говорила, что это не мой сын. Мой бы так не смог. Меня на учет поставили. Вот она сначала это говорила менту, а потом плакала у него в кабинете. И ехали мы тогда из ментовки, – судорожно выдыхаю, снова отворачиваюсь.

Не могу смотреть в Лидины полные влаги и сочувствия глаза. Я такую дичь ей рассказываю, а она…! Ну да, хорошие девочки ведь никого не осуждают! Дурочка…

– И вот мы ехали, – упорно продолжаю задрожавшим голосом, – И мама говорила, что ей никогда не было так стыдно. Что она там почти заживо сгорела от стыда. Что неужели они не научили меня, что такое хорошо, а что такое плохо. А я бесился, что меня так прессуют. Да и нападение – лучшая защита. Говорил, что придурок Курочкин сам виноват, нечего было закладывать меня биологичке и что пусть радуется, что я организовал ему внеплановые каникулы на ближайший месяц. Мама начала кричать, не выдержав, и… Все, – развожу руками, слепо уставившись в стену перед собой, – Удар, меня отключает, а когда прихожу в себя, она… Уже…

Я сдвигаю вместе брови на переносице и крупно сглатываю, не в силах договорить. Мелко трясет. Вижу, как дрожат руки.

– Макс, – шепчет Душка с таким состраданием, что щиплет в носу.

– Я поэтому на похороны так хотел, – глухо признаюсь, – Хотел сказать ей, что я все понял. Что знаю я прекрасно, что можно, а что нельзя. Что ей больше не будет стыдно. Что я по крайней мере постараюсь, чтобы не было.

– Я уверена, что ей не стыдно, – легонько толкает меня коленом Лида.

– Пока рано итоги подводить, мне не девяносто, – бормочу, усмехнувшись.

– Ладно, не будем забегать вперед, – смеется на это Душка.

И я тоже улыбаюсь, смотря на нее. Я словно пьяный. От облегчения, что просто произнес все это вслух, дофамином топит по самую макушку. Я будто внутри пустой и мне легко-легко. Непролитые слезы отступают, а вот возбуждённый жар во всем теле остается. И кажется только разгорается сильней, пока разглядываю девичье лицо напротив. Без косметики, почти детское и одновременно очень женственное, притягательное, такое милое…

Поддаюсь порыву, даже не собираясь думать. Протягиваю руку, обхватываю Лидин затылок, фиксируя, и целую ее в губы.

Она не отвечает и кажется даже не дышит от шока. Но ее губы мягкие и податливые, и, стоит чуть требовательнее надавить, как она приоткрывает рот и пускает мой язык. По позвоночнику тут же прокатывается тягучий жар, когда ловлю своим языком ее. Дыхание сбивается. Вкус сочного персика отравляет.

Я сейчас явно не в состоянии пойти дальше обычного поцелуя, но и от такого простого действия становится невероятно горячо. Зарываюсь пальцами в мягкие волосы, притягивая Лиду к себе ближе. Она, помедлив, с тихим стоном сдается и начинает отвечать. Здоровая рука ложится на мое плечо, гладит шею, трогает мое лицо. Всасываю ее язычок. Вкусная, какая же вкусная…

Телефонный звонок заставляет крупно вздрогнуть. Лида мгновенно отшатывается и растерянно моргает, будто не понимает, как этот поцелуй вообще мог произойти.

На экране моего телефона написано "Папа". Блин, точно, приехал уже наверно.

– Мне надо идти, – севшим голосом сообщаю Душке, – За мной отец пригнал.

– Иди, – отзывается, а взгляд все такой же дезориентированный.

– Я завтра постараюсь забежать, – обещаю ей.

– Да не надо, – бормочет смущенно.

– Надо, – отрезаю и снова тянусь ее поцеловать.

Не дается в этот раз. Резко отклоняется и нервно облизывает влажные от нашей слюны губы.

Расплываюсь в улыбке. Смотри, какая…упрямица. Ну упрямься, все равно уже не убежишь.

– Пока, – поднимаюсь с ее больничной койки.

– Пока…