Корабль Филомены прибыл в гавань Нью-Йорка в ясный, безоблачный сентябрьский день. Ей казалось, что ее занесло не просто в другую страну, а в другую вселенную. Причал и таможня оглушали хаосом шума и неразберихи. Сначала она просто стояла в одиночестве со своим небольшим саквояжем, беспокойно наблюдая за длинными реками людей, которые быстро разбегались в разные стороны, потом влилась в толпу. Все говорили так быстро, что Филомена даже не пыталась понять, о чем говорят. Она просто шла туда, куда ей указали, – в размытый калейдоскоп таможен и миграционных стоек.
Но вскоре по другую сторону таможни она заметила двух мужчин, которые держали табличку с именем «Розамария». Она помахала им, и они уверенным шагом направились к ней. Мужчины говорили на английском и итальянском и представились как Джонни и Фрэнки, сыновья той дамы, что организовала ее путешествие. Двое жизнерадостных ухоженных мужчин, похоже, знали, как все тут устроено, потому что без проблем провели ее через толпу новоприбывших и помогли разобраться с таможенниками.
Она уже привыкла, что к ней обращаются по имени ее кузины – сначала на корабле, а потом и здесь. В конце концов, это имя значилось во всех ее документах. Так что она была готова называться Розамарией до конца своих дней, думать о себе как о Розамарии и делать все, что делала бы та для своего выживания. Филомена чуть не сошла с ума от волнения, пока ей не сказали, что ее бумаги в порядке и она может выйти в этот великий город.
Братья усадили ее в шикарную машину, которая, судя по всему, принадлежала им, но дверцу машины открыл грузный мужчина в шапочке и перчатках. Они звали его Сэл, и, очевидно, он был их водителем, однако не только, потому что, когда он вытянул руку, чтобы взять ее чемодан, Филомена заметила кобуру с пистолетом у него под плащом. Она было подумала, не за одного ли из этих молодых людей ей предстоит выйти замуж, хотя они выглядели старше, чем она ожидала. Но потом более высокий мужчина, Джонни, обнадеживающе заметил на итальянском:
– С Марио, нашим младшим братом, ты познакомишься сегодня вечером.
– Он тебе наверняка понравится. Tutte le ragazze lo chiamò[7] завидным женихом, – не удержался от шутки Фрэнки.
Она понятия не имела, почему «все девушки» называют Марио таким образом, но уловила игривость в тоне его брата.
Затем он более серьезно продолжил на итальянском:
– Ты поможешь ему избежать армии, чтобы у матушки не было сердечного приступа, хорошо? Мы должны поженить вас до дня его рождения.
Джонни пихнул его локтем.
– Полегче, – предупредил он.
Филомена в мыслях прокрутила все, что Розамария говорила об их договоренности с матерью семейства при посредничестве свахи в Неаполе. Юноше Марио было семнадцать и должно было исполниться восемнадцать к концу месяца, значит, он родился в том же месяце, что и Филомена. Было ли это хорошим знаком? Филомене исполнилось семнадцать неделю назад, но она вспомнила, что раз она теперь Розамария, то ей нужно притвориться, что ей уже исполнилось восемнадцать в мае. И ей нельзя ошибиться ни из-за усталости, ни из-за смущения.
Судя по всему, есть связь между возрастом Марио и армией. Америка вступила в войну, и Филомена понимала страдание семей, которые не хотели терять сыновей в этом безумии. Возможно, женитьба поможет уберечь Марио? Она подумала, что теперь лучше понимает, почему сюда попала.
Они ехали через Манхэттен, и вокруг них непрерывно сигналили машины, ловко и смело обгоняя друг друга. Филомена никогда не видела таких высоких зданий, ей удавалось разглядеть их верхушки, только если она вжималась в сиденье и сильно наклоняла голову. В косом свете солнца они ехали будто через позолоченные рукотворные каньоны.
Затем неожиданно они свернули в зеленый район с особняками высотой всего в три или четыре этажа. Фрэнки сказал, что это место называется Гринвич-Виллидж и в этом шумном городе оно самое тихое и уютное. Они проехали мимо чудесного зеленого парка – он назывался Вашингтон-сквер, – окаймленного большими деревьями, и вскоре свернули на симпатичную улочку, где наконец остановились перед тремя соединенными между собой зданиями из красного кирпича, отделенными от улицы кованой железной оградой.
– В первом доме живем мы с Фрэнки и наши семьи, – рассказывал Джонни, показав на здание с левой стороны. – Во втором – наши родители. – Очевидно, этот дом был самым большим. – А третий – для гостей, таких как ты, – заключил Джонни, показав на последний, самый скромный домик.
Мужчины оставили ее на попечение Донны, молодой горничной с длинной косой, спускающейся по спине.
– Buongiorno[8], идем со мной, – с улыбкой произнесла горничная и провела Филомену вверх по лестнице в гостевую комнату.
Донна рассказала, что она сама, шофер и кухарка тоже живут в этом гостевом доме, так что они всегда готовы ей помочь, если что-то понадобится. Филомена поневоле задумалась, действительно ли она гостья, как сказали братья, или эта семья считала ее всего лишь очередной служанкой. В любом случае вскоре она об этом узнает.
Горничная показала ей отделанную кафелем ванную в конце коридора, волшебное место с потрясающей сантехникой, ванной и раковиной с трубкой, из которой простым поворотом вентилей можно было вызвать горячую или холодную воду.
– Ужин в восемь, в главном здании, – сообщила Донна. – Все здания соединены коридорами. Я буду рядом и покажу, куда идти. – Улыбнувшись, она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.
Филомена, наконец оказавшись в одиночестве, облегченно выдохнула. Даже сейчас всеми клетками тела она продолжала чувствовать постоянную вибрацию корабля, который привез ее сюда. Она открыла окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха и почувствовать заходящее солнце, под которым сияла листва ярко-зеленых деревьев. Сентябрь в Нью-Йорке был прохладнее и свежее, чем на юге Италии. В ее комнате было два окна, одно из которых выходило на ухоженный сад. Она заметила в его центре каменный фонтан и была этим неожиданно тронута. В первый раз девушка ощутила близость с этой семьей, почувствовав, что они с тоской по родному краю воссоздали здесь то, что любили в Италии.
Вымотанная до предела, Филомена разделась, помылась и благодарно рухнула на кровать – маленькую, но очень удобную, с балдахином и мягким, будто облако, постельным бельем, которому в ее прежнем доме позавидовала бы даже синьора. Как только Филомена закрыла глаза, сон укрыл ее, словно теплое одеяло.
Между тем приезд Филомены в Америку в семье считался очень важным событием.
– Девушка Марио приехала! – с восторгом объявила дочь Люси Джемма, когда перед ужином все собрались в большой гостиной главного дома. – Это та леди со смешным платком на голове, завязанным под подбородком!
– Тише, Джемма, она же тебя услышит! – шикнула на нее Люси.
Дочь родилась через год после их с Фрэнки свадьбы, так что сейчас она была развитой не по годам пятилетней девочкой. Джемма унаследовала от Фрэнки темные глаза и бледно-персиковый цвет лица без следа веснушек Люси, но волосы у нее были пшеничного оттенка – более бледной версией рыжего цвета Люси.
Девятилетнему Кристоферу нравилось, что у него есть младшая сестра, которую можно защищать и которой можно командовать, но сегодня дети вели себя очень шумно, гоняясь по комнате за мальчишками-близнецами, сыновьями Эми, в опасной близости от хрупких ваз и светильников. Они вели себя как собаки, почуявшие в воздухе что-то веселое и незнакомое, они осознавали, что взрослым будет до них меньше дела, чем обычно, и поэтому в полной мере были готовы воспользоваться ситуацией.
– Эй, на корабле! – важно, по-пиратски, прокричал Крис близнецам, заставив их уползти по полу за диван, изображая гребцов на лодке.
– Крис, Джемма, будьте поласковее с кузенами, – упрекнула их Люси.
Эми с тревогой посмотрела на своих близнецов.
– Винни! Поли! Поднимайтесь с пола, вы соберете всю пыль! – предупредила она.
Эми не могла поверить, что эти маленькие дикари – ее дети. У Винни и Поли не было ни капли скромности Эми; они были очень похожи на Джонни, но, поскольку им было всего четыре года, пока не обзавелись спокойной элегантностью своего отца. Эми очень хотела бы дочку, как у Люси. Но, разумеется, на это у нее еще было время. Эми чувствовала себя как Золушка, которую благородный принц умчал в загадочное королевство своей семьи.
Джонни подождал всего лишь месяц, а затем стал за ней ухаживать. Он признался, что до встречи с ней ему было все равно, женится он или нет. «Сейчас я понимаю, что просто ждал, когда в мою жизнь придешь ты».
Эми пыталась поначалу ему противостоять, но отказать такому мужчине было невозможно. С самого начала он всегда вел себя так, будто она – прекрасная дева, которую нужно освободить из ее тюрьмы с Бруноном. После «несчастного случая», как она предпочитала думать о случившемся, Джонни взял управление баром на себя и нанял людей, чтобы помогли ей с хозяйством. Теперь Эми только отдавала указания, следила за доходами и больше не занималась тяжелой работой, в две смены обслуживая и убирая столики.
Временами ей казалось, что краем глаза она видит Брунона – как он выходит из подвала с коробкой или подметает в углу, – но когда она пораженно оборачивалась, то понимала, что это всего лишь один из наемных рабочих. Даже сидя на скамье в церкви, она решительно закрывала глаза и молча обращалась к Брунону. Она говорила, что ей очень жаль, что он умер, – будто его сбил грузовик, а она не имеет к этому никакого отношения. Но она не могла отрицать, что была рада освободиться от всех своих страхов и отупляющего ужаса.
Помогло и то, что Джонни ухаживал за ней так естественно – он познакомил ее со своими родителями, а потом, сразу после свадьбы, они переехали в прекрасный особняк рядом с родительским домом. Они с Эми занимали обширную квартиру на первом этаже. В такой же просторной квартире на втором этаже этого же дома, с отдельным входом сразу на лестницу, жили Фрэнки и Люси. Поскольку стены были толстые и звуконепроницаемые, каждая семья хранила свою приватность. Мебель, доставшаяся им от родителей Джонни, была массивной, высокого качества, ручной работы – особенно выделялся гардероб из розового дерева с зеркальными дверцами.
В первый раз за свою жизнь Эми почувствовала себя любимой женой. А то, как Джонни занимался любовью, стало для нее настоящим открытием. Он был нежен и терпелив, доводя ее до высот наслаждения, которое накатывало на нее теплой, неумолимой волной ласкового моря. Как-то раз, когда Джонни ушел по своим делам, Эми, складывая одежду и вспоминая ночь любви, вдруг разрыдалась – о, сколько же времени было потеряно, как долго она влачила жалкое существование! Если бы не Джонни, она могла прожить жизнь, никогда не познав простых и естественных радостей бытия.
Однако семья мужа пока внушала ей робость. Здесь безраздельно властвовали родители, которые терпели своих невесток неитальянского происхождения с настороженным смирением. Каждый раз, когда Тесса разговаривала с Джонни на итальянском, Эми казалось, что они говорят о ней. Кроме того, привязанность всех трех братьев друг к другу была настолько сильной, что, казалось, они не смогут существовать друг без друга. Люси тоже это заметила, так что они с Эми стали естественными союзницами и помогали друг другу приспособиться к новой жизни. Они даже вместе брали уроки итальянского, чтобы лучше понимать своих новообретенных родственников.
– Я голоден, – сказал Фрэнки. – Что на ужин?
– Твоя мать и кухарка сегодня утром выгнали меня из кухни, – призналась Люси. Повернувшись к Эми, она удрученно прошептала: – Они сказали, что я не смогу ничего приготовить, даже если от этого будет зависеть моя жизнь, и поэтому мое мнение для них бесполезно. Но я отлично знаю, что́ любит есть Фрэнки.
– Ну, по крайней мере, ты умеешь шить ровными строчками, – прошептала в ответ Эми. – А я слишком близорукая и постоянно искалываю пальцы иголкой. – Вздохнув, она прошептала еще: – Почему мы должны заниматься домашними делами, если у слуг это получается гораздо лучше? Тесса такая старомодная…
Люси заговорщицки кивнула.
– Мы ждем Марио? – нетерпеливо спросил Фрэнки. – Он же не собирается пропустить ужин, правда? Спорим, что наш младшенький уже на полпути к Фриско? – пошутил он.
– Он придет, – спокойно ответил Джонни. – В свое время. Ты же его знаешь.
– Это потому, что за ним гоняются все девушки, – хихикнула Люси. Она заметила, что Марио – по натуре задумчивый одиночка – не любил оказываться в центре внимания, и чем сильнее окружающие давили на него, тем больше он отгораживался от них, прячась в свой панцирь, будто черепаха. – Какая она, эта девушка из Италии?
Фрэнки пожал плечами:
– Славная. Немного загадочная. Глаза большие, миндалевидные. Она похожа на кошку – наблюдает и обдумывает.
Они потягивали из небольших стаканчиков аперитив – домашний вермут рубинового цвета с оттенками хорошего бурбона и горького апельсина, который готовила сама Тесса.
– Где мама и папа? – спросил Фрэнки.
– Тесса и Джанни все утро провели в кабинете, – ответила Люси.
– Интересно, что папа с мамой скажут об этой новой девочке? – прошептала Эми, обращаясь к Люси.
– Мы скоро узнаем, – ответила та, указав глазами на Тессу и Джанни, которые наконец вышли из кабинета, приглашая всех проследовать в большую официальную обеденную залу.
Когда Филомена проснулась, она сначала не могла сообразить, где находится, что это за день и даже кто она такая. Потом воспоминания волной нахлынули на нее, вызвав чуть ли не панику. Но как и во время всего путешествия, она подумала о настоящей Розамарии, которая лежала в Неаполе в могиле с именем Филомены, и спросила себя: «А что бы сделала Роза? Что бы сказала Роза?» – и сразу поняла, как нужно себя вести.
Розамария надела бы хорошее, но скромное платье, тщательно причесала волосы и пощипала щеки – так и поступила Филомена. Она купила платье в Неаполе прямо перед отплытием. Мягкого темно-синего цвета с белым кантом, оттеняющим белизну ее кожи. Она просунула руку под стопку одежды в чемодане и на несколько секунд крепко сжала каменную руку Мадонны из храма в Неаполе, которую привезла с собой. Она каким-то образом казалась ей последней ниточкой, связывающей ее с Розамарией.
– Защити меня, направь меня, – молила Филомена, будто держала в руках талисман.
Она поняла, что впервые за долгое время совершала что-то похожее на молитву. Возможно, наконец-то к ней вернулась часть надежды и веры. Она подошла к зеркалу, чтобы еще раз пригладить волосы. Затем спустилась по лестнице.
Горничная Донна ждала ее у подножия лестницы, чтобы показать крытую галерею, которая вела прямо к основному зданию. Они прошли через кухню, где хлопотала широколицая, очень занятая кухарка по имени Стелла. Слева виднелись небольшая гардеробная и коридор, ведущий к центральному входу.
Они прошли мимо обширной гостиной с хрустальными дверными ручками, которые сверкали, отражая солнечные лучи. Филомена не могла не подумать, что Розамария считала бы попадание в этот дом великим счастьем. В гостиной находились встроенные книжные шкафы, прекрасный камин и мебель из красного дерева, украшенная тонкой резьбой. На спинках стульев с шикарной бордовой обивкой лежали вышитые салфетки с золотой бахромой. Там находились круглые столики со стеклянными столешницами, на которых стояли лампы с абажурами в оттенках розового, с золотой бахромой, а с некоторых абажуров свисали стеклянные капли. В гостиной никого не было, но из соседней комнаты слышались голоса.
Разумеется, вся семья собралась в большой столовой с позолоченными светильниками на стенах, полированным буфетом и официальным столом, окруженным стульями с высокими спинками и затейливой резьбой.
– Садитесь, прошу вас, – тихо произнесла горничная.
Мужчины вежливо поднялись с мест, когда она вошла, и Филомена скромно села на стул, который патриарх семейства галантно выдвинул для нее слева от себя. На противоположном конце стола сидела темноглазая мать семейства и пристально, без улыбки рассматривала ее. Из записок свахи Филомена знала, что эту женщину зовут Тесса. Выражение ее лица говорило, что это ее семья и она будет ее защищать.
«Именно она будет решать, останусь я здесь или уйду», – подумала Филомена. Пульс ее участился, пока она бегло оценивала матриарха семьи. Тессе на вид было чуть больше пятидесяти лет, в густых черных волосах, собранных в элегантный пучок, поблескивали серебристые пряди. На серо-голубом шелковом платье выделялась большая золотая брошь с жемчугом.
Привлекательный пожилой мужчина, пригласивший Филомену сесть с ним рядом, должно быть, муж Тессы, которого, по записям свахи, звали Джанни. В волосах у него серебра было больше, чем черного цвета, что означало, что он лет на десять старше жены.
Сыновья Джанни и Тессы сидели за столом со своими женами и детьми. Но Филомена заметила, что прямо напротив нее пустует место, еще два свободных стула стояли на дальнем конце стола возле матери Тессы.
Отец семейства, повернувшись к Филомене, обратился к ней на смеси английского и итальянского – как и его сыновья. Когда за столом говорили по-английски, он, если считал, что это необходимо, переводил ей на итальянский.
– Итак, – торжественно начал Джанни, передавая Филомене бокал просекко, будто оповещая всех о прибытии важной дамы, – это Розамария. Теперь за этим столом уже три Марии: Эми Мария, Люси Мария, а теперь и Розамария. – Он кивнул в сторону каждой из невесток, представляя ее, и они поочередно кивнули в ответ, позволив себе лишь мельком с любопытством глянуть на Филомену.
Но маленькая девочка со светло-рыжими волосами уставилась на нее с нескрываемым восторгом. Когда Филомена улыбнулась ей, девчушка, вдруг став серьезной, объявила:
– Я – Джемма. Моя мама… – Она запнулась.
– Un’infermierathe, – шепотом подсказал ей дед.
– Медсестра! – подхватила девочка.
– Bene[9]. Сколько тебе лет? – вежливо спросила Филомена на английском, чувствуя на себе взгляды Люси и Фрэнки, наблюдающих за дочерью.
– Мне пять лет, – решительно заявила Джемма. – А моему брату Крису – девять, – добавила она, показав на тихого голубоглазого мальчишку с волосами более глубокого рыжего оттенка, прямо как у его матери Люси.
Филомена кивнула, мысленно прикинув, что Люси и Фрэнки, должно быть, чуть меньше тридцати лет.
Наискосок от нее сидел старший брат Джонни, который, как заметила Филомена, был женат на тихой блондинке по имени Эми. Рядом с ними сидели два одинаковых маленьких мальчика.
Проследив за ее взглядом, Джонни представил сыновей:
– Ecco i miei figli[10], Винченцо и Паоло.
– Им четыре года, – добавила Джемма, будто это делало их по сравнению с ней совсем малышами. – Винни и Поли – близнецы! – объявила она радостно то, что и так было очевидно.
– Sono gemelli, – перевел Джанни.
Тут в комнату вошел кто-то новый: привлекательный молодой человек, непринужденно устроившийся на стуле прямо напротив Филомены.
– А сейчас, – низким голосом, будто желая добавить веса своему представлению, но с огоньком во взгляде проговорил Джанни, – Розамария, ecco mio figlio[11] Mario.
Разговоры за столом стихли, и все устремили взгляды на Марио, будто не в силах вынести напряжения оттого, что он наконец встречается с девушкой, которую родители выписали ему из Италии в качестве невесты. Марио с восхитительным самообладанием встретил их взгляды. Казалось, он все понимал, но тем не менее оставался спокоен.
– Buonasera[12], Розамария, – произнес он официальным тоном.
Вся родня в комнате затаила дыхание, ожидая ее ответа.
– Buonasera, Марио, – застенчиво ответила Филомена.
– Надеюсь, ваше путешествие прошло спокойно, – продолжил он.
– Si, grazie[13], – скромно кивнула она, хотя вряд ли ее путешествие можно было назвать спокойным.
Она уже поняла, почему местные девушки называли Марио завидным женихом, как ей рассказали братья по дороге из порта. Все сыновья этой семьи были высокие, светлокожие, с темными глазами и прекрасными темными волосами, но у Марио, кроме того, были утонченные черты лица и что-то совершенное виделось в сочетании прямого тонкого носа, высокого лба и проникновенных карих глаз. Он был не таким худым, как Джонни, и не таким крепким, как Фрэнки. Он был просто высоким, стройным, на него было приятно смотреть – мужчина, при взгляде на которого женщине хочется пропустить сквозь пальцы его мягкие волосы, почувствовать прикосновение его изящных рук.
– Марио хотел стать священником! – выпалила Джемма, не в силах больше выдерживать молчаливое напряжение, овладевшее семьей.
– А, ну это была идея мамы, только она не продержалась долго, – пробормотал Марио.
Раздались смешки, напряжение рассеялось, и вскоре остальные продолжили непринужденно беседовать. Пришла горничная с подносом закусок – с оливками и поджаренными овощами, поданными в прекрасных чашах с цветочным узором, и прошутто, обернутым вокруг ломтиков дыни. Ходили слухи, что война уже повлияла на то, какие продукты доступны на рынке, но Филомену поразило разнообразие блюд. Более того, она видела, что во время невинной беседы взрослые часто поглядывали на Джанни и Тессу, будто пытаясь понять, каким будет их вердикт, но лица родителей оставались непроницаемы.
Джанни, сидевший во главе стола, прочитал над едой молитву. Затем все начали есть, передавая друг другу чаши с едой с непринужденностью многолетней традиции. Взрослые вели себя за столом с изящной неторопливостью, а дети во время еды стали удивительно тихими и послушными. Взрослые говорили о погоде, о войне, о соседях.
Марио почти все время молчал. Иногда, поднимая взгляд, Филомена замечала, что он наблюдает за ней, но он не отводил виновато глаза, только вежливо кивал и улыбался.
Они, наконец, закончили с закусками и приступили к пасте – им подали равиоли с начинкой из сыра рикотты, сушеных помидоров и нежных трав, – и тут в дом вошла старшая дочь Тессы и Джанни.
– Ах, – с тенью раздражения в голосе произнес Джанни, – наконец-то к нам присоединилась четвертая Мария. Это мое старшее дитя, mia figlia[14] Петрина Мария и ее дочь Пиппа.
Филомену Петрина восхитила с первого взгляда – высокая, стройная, длинноногая женщина немного старше тридцати, одетая в дорогое обтягивающее красное платье и туфли на необычайно высоком каблуке. Тщательно уложенные волосы были особенно красивы, они переливались всеми оттенками каштанового с проблесками других цветов – карамели, бордово-винного, сливового – и великолепно искрились, когда при повороте головы на них падал луч света. Кожа у нее была нежного бледно-розового оттенка. Она производила впечатление потрясающе привлекательной знаменитости, актрисы. Петрина гордо, с некоторым вызовом заняла одно из пустых мест, а Люси и Эми смотрели на наряд Петрины, будто ученики, заучивающие очередной урок.
Ее дочь Пиппа села рядом с ней с тем же самым гордым, королевским выражением на лице.
– Добрый вечер, бабушка и дедушка, – произнесла Пиппа с впечатляющей естественностью.
Ей было одиннадцать лет, – высокая, худенькая, она очень походила на мать. Длинные темные волосы собраны в хвост. Пиппа была слишком взрослая, чтобы играть с остальными детьми, но слишком маленькая, чтобы участвовать во взрослых беседах. В ее сдержанности было что-то трогательное, почти болезненное. Филомена сразу же прониклась к ней сочувствием.
– Это что на твоей руке, цветок? – с восхищением спросила Джемма старшую кузину.
– Это манжета с настоящей розой. Видишь? Она растягивается. Можешь взять себе, – милостиво ответила Пиппа и, стянув манжету с руки, надела младшей кузине.
– После Уэстчестера на улицах были ужасные пробки, – пробормотала Петрина в качестве единственного оправдания за опоздание. – Ричард на всю неделю уехал по делам в Бостон. Налей мне немного вина, Марио, – с неожиданной властностью в голосе добавила она.
Марио поднялся со снисходительной улыбкой и взял графин с вином, стоявший перед ним и отцом. Он налил Петрине бокал вина и оставил графин рядом с ней на столе, затем вернулся на свое место, так и не произнеся ни единого слова.
Петрина казалась равнодушной по отношению к другим братьям, но Марио она одарила благодарной улыбкой. Филомена все еще восхищалась аурой кинозвезды, которая окутывала эту женщину, но потом Петрина посмотрела прямо на нее с такой яростью во взгляде, будто какая-то мрачная мысль исказила ее черты, придав им еще более недовольное и упрямое выражение, чем у Тессы.
«Уф! – подумала Филомена. – Этой женщине противна сама мысль обо мне. Она так решила еще до того, как меня увидела, даже до того, как моя нога ступила на землю этой страны». Филомена отвела глаза и вновь встретилась взглядом с Марио.
Марио еле заметно пожал плечами и покачал головой так, что сразу стало понятно его мнение насчет отношения сестры: «Это не имеет никакого значения».
Джанни тихо разговаривал с детьми, пока подавали главное блюдо – нежные котлеты из телятины под превосходным грибным соусом. Джанни вел себя как король, который царствует над подданными, эмоционально отстраняясь от них.
– Наша гостья Роза приехала к нам из Италии, великой и прекрасной древней страны, – вмешалась в разговор Тесса, будто давая детям урок истории. Они сели прямо и почтительно слушали, как она продолжила на смеси итальянского и английского: – В Италии все сыновья и дочери понимают, что нет ничего важнее, чем верность своей семье. Fedeltà alla famiglia.
По реакции слушателей Филомена поняла, что эта фраза была произнесена и для того, чтобы поприветствовать ее, и для того, чтобы упрекнуть Петрину за опоздание, – судя по тому, как Петрина неожиданно нахмурилась.
Затем Тесса продолжила говорить, и каждый из членов ее семьи, судя по их реакции, отлично понимал, какая реплика из ее монолога относится именно к нему. Когда она обращалась к мужчинам, они покорно склоняли головы, будто в церкви; женщины безропотно выслушивали ее замечания. Когда Тесса упомянула соседа, который слишком много сплетничает, Эми покраснела; Тесса заметила, что построить счастливую семью сможет только женщина, которая хорошо готовит, – и тут неуютно стало Люси; Тесса начала рассуждения о необходимости строгого воспитания – и Джонни, старший ее сын, шикнул на детей, а когда Тесса сказала, что мерилом мужчины служит его возможность себя контролировать, Фрэнки нетерпеливо отвел взгляд.
Единственный, кого Тесса ни в чем не упрекнула, – это Марио. Когда он заговорил, она внимательно слушала, прищурив глаза, но он говорил очень мало. Похоже, он обладал талантом, очень редким для больших семей: умел сохранить свое личное пространство.
Как раз под конец ужина, когда подали блюда со свежими фруктами и орехами, зазвонил телефон. В гостиную вошла горничная и что-то зашептала на ухо отцу. На лице Джанни внезапно появилось выражение досады, и он, извинившись, вышел. Тесса при этом на мгновение посуровела. Остальные, похоже, не придали его уходу слишком большого значения. Джанни вернулся и с улыбкой кивнул.
После того как дети съели десерт – небольшие сладкие пирожные, – Петрина сказала:
– Нам с Пиппой пора уходить, предстоит долгий путь до дома.
Когда Петрина поднялась с места, она опасно покачнулась на своих экстравагантных каблуках, и Филомену внезапно захлестнула жалость к этой женщине, которая, несмотря на свое высокомерие, выглядела уязвимой, будто канатоходец, балансирующий над пропастью.
– Марио, проводи меня, – велела Петрина, и младший брат послушно пошел за сестрой.
Джанни тоже поднялся с места, но прошел в гостиную, что послужило сигналом для остальных, – взрослые стали вставать с мест и потягиваться, дети снова начали болтать, и все вместе переместились в гостиную.
Несмотря на шум голосов, Филомена услышала, как Петрина, надевая соболиную шубу, яростно шепчет Марио:
– Ты не можешь на это согласиться! Почему ты позволил маме с ее идеями зайти так далеко?
– Еще ничего окончательно не решено, – тихо ответил Марио.
Они прошли в вестибюль, откуда Филомена их уже не слышала.
Петрина улучила момент, когда они с братом остались наедине.
– Что это за слухи о том, что ты выучился на ювелира? – нахмурясь, спросила она.
– Да, так и есть. Я получу сертификат уже на следующей неделе. Папа не будет оплачивать мое обучение в колледже, он хочет, чтобы я учился торговле. Но это хорошо. Я люблю работать с драгоценными камнями. Они так красивы, – объяснил Марио.
Выглядел он при этом по-настоящему счастливым.
– Но ты должен пойти в колледж, как я и Ричард! – воскликнула Петрина. – Ты можешь получить степень, стать важным человеком – врачом, адвокатом или финансистом!
– Мне не нравится ни одна из этих профессий, – рассудительно ответил Марио. – И я не заметил, чтобы колледж сделал тебя или Ричарда счастливее.
Петрина на мгновение опешила, а потом бросила:
– Мы еще об этом поговорим.
Вместо ответа Марио молча поцеловал сестру в щеку и открыл для них с Пиппой входную дверь.
Остальные уже расселись в гостиной и вели неторопливую беседу. Когда дверь за Петриной хлопнула, они только мельком подняли глаза.
Эми, повернувшись к Люси, тихонько заметила:
– Петрина слишком много пьет.
– До дома она доберется без проблем. В машине все это время их ждал шофер, – довольно ехидно прокомментировала Люси.
Филомена неуверенно вошла в гостиную. Все, что ей сейчас хотелось, – вернуться в свою маленькую комнату и лечь спать. Но тут Тесса довольно неожиданно подхватила ее под руку и увела в боковой коридор, а потом – наружу, в небольшой внутренний дворик с садом, который окружала каменная стена. В центре дворика располагалась беседка с успокаивающе журчащим фонтаном.
Тесса не стала терять времени.
– Почему твои родители разрешили тебе уехать? – спросила она, пристально глядя на Филомену.
Филомене некстати подумалось, не сообщали ли об этом Тессе раньше Розамария или сваха и теперь Тесса просто проверяет ее на честность. Тесса говорила по-итальянски на том же диалекте, что и Розамария, – это было логично, учитывая, что они родом из одного города. Филомена всегда умела копировать интонации и речь Розамарии и поэтому так и делала весь день.
Ответ она сформулировала очень тщательно:
– Родители отпустили меня в Америку из-за войны. Они не могли предложить мне жизнь лучшую, чем здесь.
Выражение лица Тессы оставалось непроницаемым.
– Хорошая жизнь имеет свою цену. Они все там думают, что тут дороги вымощены золотом, так что остается только набить им карманы. Если настанут трудные времена, а ты заплачешь и захочешь сбежать обратно к родителям? Ты не сможешь. Я этого не позволю. Если ты хочешь выйти замуж за моего сына, ты должна оставить родину в прошлом и никогда не оглядываться назад.
Очевидно, Тесса оберегала состояние своей семьи, чтобы его не растащили жадные родственники невестки. Ну, Филомена сейчас докажет, насколько равнодушной к родным она может быть. Она не могла себе позволить даже подумать о потерянной семье: если она откроет эту дверь в своем сердце, она никогда не сможет закрыть ее снова, и это запросто поставит под угрозу само ее существование.
– Я никогда к ним не вернусь, – решительно заявила она. – И никогда не оглянусь назад.
– Да. Именно такова наша судьба, судьба итальянских женщин. А что ты думаешь об этих американках? – спросила Тесса, явно имея в виду свою дочь и невесток.
Вопрос мог быть очередной ловушкой. Филомене пришлось соображать быстро.
– Все жены разделяют судьбу с мужьями, где бы ни жили. – Она и сама не была уверена, что имеет в виду под этими словами.
Но Тесса чуть улыбнулась.
– Американские женщины слишком независимы, – заявила она. – Моя дочь Петрина хочет навсегда остаться молодой и гламурной, потому что верит, что именно в этом источник женской силы, но, если ты живешь только для того, чтобы тобой восхищались мужчины, ты всегда будешь рабыней. А что касается девушек, вышедших замуж за моих сыновей… Эта Люси слишком упряма, она отказывается бросить работу в больнице, где командует своими помощниками; и, когда она возвращается домой, она по-прежнему считает себя главной и потому постоянно спорит с мужем. Другая же, Эми, управляет мужем с помощью слабости. Мужчинам всегда кажется, что они должны ее защитить, но она и вполовину не настолько слаба, как им кажется. В любом случае оба моих сына изо всех сил пытаются угодить своим женам. Но в семье должно быть все по-другому. Capisci?[15]
Филомена мгновенно поняла, к чему та клонит. Сыновья Тессы привыкли подчиняться своей грозной матери, поэтому по иронии судьбы они относились к своим женам похожим образом – что, как казалось Тессе, угрожает ее авторитету. Именно это, без сомнения, было причиной, по которой она послала за доброй, послушной девушкой из ее родной страны, – чтобы сохранить контроль над Марио.
– Si, si[16], – пробормотала Филомена, потупив взор в знак скромности и почтения.
Тесса молча наблюдала за ней. Потом продолжила:
– А как тебе Марио? Понравился?
Филомена не смогла подавить искреннюю улыбку, позволив себе проявить свое искреннее чувство восхищения, которое успел у нее вызвать Марио.
– Для меня будет честью остаться с ним, – ответила она, с осторожностью избегая использования слова «жена».
– А что насчет детей? – настаивала Тесса. – В такие времена мы не можем ничего принимать на веру. Нам некогда ждать. Если вы хотите детей, нужно заводить их прямо сейчас. Ты согласна? – спросила она, пристально вглядываясь в лицо Филомены.
– Да, – в легком смущении ответила Филомена.
Она поняла, что, приняв эту судьбу, она не обойдется полумерами. Тесса одобрительно кивнула. Она положила ладонь на кроваво-красную розу на высоком вьющемся кусте, который все еще цвел, несмотря на приближение осени.
– Дети – словно цветы в саду, – произнесла Тесса с неожиданной суровостью, не подходящей теме разговора. – Им нужны неустанная забота и внимание. Так же и мужья. Надеюсь, Розамария, что ты на это способна.
Филомена ничего не ответила. Хватка у этой миниатюрной женщины была необычайно крепкая, и Филомена надеялась, что Тесса наконец-то ее отпустит. Но это было сигналом, что Тесса хочет держать ее поближе. «Она хочет прочувствовать меня, – подумала Филомена. – Эта женщина привыкла действовать с опорой на свою интуицию и ведет себя так, будто та никогда ее не подводила».
– А теперь тебе пора отдохнуть, – внезапно объявила Тесса. – Путешествие может ослабить женщину, а женщина должна оставаться сильной.
Филомена, которая чувствовала себя лошадью, которой только что проверили ноги и зубы, была очень рада наконец подняться в свою комнату.
Но этой ночью она долго ворочалась в постели, не в силах уснуть. Возможно, из-за еды – она не привыкла есть так много за один раз. Не то чтобы в этой семье позволяли себе обжорство – нет, они ели медленно, аккуратно, всего понемногу, небольшими порциями. Но Филомена не понимала, что недоедала почти всю свою жизнь.
Она повернулась на другой бок и вздохнула. Жуткая свекровь, сплетничающие жены, властная старшая сестра. «Если я собираюсь тут выжить, мне нужно как можно быстрее выйти замуж за этого юношу», – подумала она.
Розамария сказала бы то же самое.