– А зачем тебе мой муж? – насторожилась Жанна, когда я попросила позвать к телефону Женю.

Вот ведь фря! Забыла, как сама чужому мужу могла звонить в любое время дня и ночи?! Ишь, владычица морская, собственница наша – королева Жанна. Сейчас я тебе живо напомню, кто есть кто. И родину заодно любить научу…

– Я, конечно, понимаю, что звонить чужим мужьям позволительно только тебе, – пропела я в трубку. – Но ты можешь не волноваться – приезжать срочно ремонтировать технику я просить не буду. Хочу лишь напомнить тебе, а заодно и Ивану твоему, не помнящему родства, благодаря кому вы оба – ты и он – живете теперь в благоустроенном районе и особо не утруждаете себя походами на работу!

– Уж не благодаря тебе ли, благодетельница наша? – с издевкой спросила Жанна. – А вообще, Люба, это дела семейные – я бы даже сказала, не касающиеся никого, кроме Жени и его матери, поэтому попрошу сейчас…

– Нет уж, это я тебя попрошу! – гневно перебила я ее. – Это я тебя попрошу, Жанночка, поставить себя на место старой больной женщины, одной ногой стоящей в могиле. Не лишай ее возможности пообщаться с сыном. Между прочим, это свекровь твоя, и неплохо бы ее навестить для начала. Или Женю к ней отпустить, если гордость не позволяет самой ходить. Ты можешь относиться к ней как угодно, но позволь им встретиться и поговорить, Жанна. Это ее единственное и самое заветное желание. Я же знаю, сделать это – в твоей власти! Прекрати эти глупые детские запреты!

– Кто это тебе сказал про то, что я что-то якобы Жене запрещаю?! – возмущенная Жанна слегка повысила голос.

Куда только подевались ее всегдашняя невозмутимость и благородные манеры?

– Птичка одна на хвостике принесла, – в тон ей ответила я.

«Птичкой» этой, разумеется, был Виктор Евгеньевич, с которым мы, несмотря ни на что, сохранили дружеские отношения и от которого я также знала, что Татьяна Васильевна сейчас тяжело болеет – боли усиливаются по ночам, сильно страдает сердце и сосуды. А она, конечно, страстно желает увидеть единственного сына и боится умереть, не благословив его.

– Да что вы вообще все лезете не в свое дело?! – трубку у Жанны перехватил Евгений. – Что лично ты вообще знаешь о моей жизни, а? Кто ты такая, что лезешь в мою душу в своих кирзовых сапогах?!

Моя растерянность длилась недолго.

– Смотрите-ка, кто заговорил! – восхитилась я. – Это же только у вас, Евгений Викторович, есть душа – тонкая, ранимая и поросшая нежными ромашками. А некоторые в кирзовых сапогах регулярно ломятся в эту вашу душу и топчут ваши цветы, гады такие! Вот только гады эти – я про родителей твоих сейчас – все эти годы содержат тебя, праздного лентяя и бездаря. Дают тебе денежки, покупают квартирки и машинки, прощают шалости в виде проигрышей в казино, содержат твой убыточный бизнес, которым ты так страшно гордишься! Эти самые гады тебя кормят, поят, одевают – и это тебя, почти сорокалетнего половозрелого мужика, который в свои годы умеет только вкусно жрать и со вкусом тратить деньги! Ах да, еще и сношаться! И больше ничего!

– Что ты знаешь о моей жизни?! – вновь заверещал Женя. Я даже испугалась, что от таких воплей его хватит удар. – Что ты знаешь о моей святой матери?! Рассказать тебе, как она выгнала мою беременную невесту много лет назад? Рассказать тебе, как они с отцом ломали меня, не давая поступить туда, куда я действительно хочу?! Да знаешь ли ты, что я хожу к психологу, потому что у меня многолетняя депрессия и невроз навязчивых состояний, который не лечится вообще?!

– У тебя, Женечка, не невроз! – зло сказала я, думая о том, что надо завершать этот бессмысленный спор. – У тебя хроническая неспособность любить близких, не в меру раздутое самомнение, подкрепляемое махровым эгоизмом. И лень. Ты любишь ныть и жаловаться на то, как плохо с тобой обошлись в детстве. Но ты палец о палец не ударил для того, чтобы изменить ситуацию и чего-то добиться в этой жизни самому. Ты, Женечка, паразит – хорошо приспособленный к жизни паразит, тянущий соки из других. И производящий дерьмо и ничего кроме него.

– Да как ты смеешь?!

– Знаешь, Жень, мне жаль тебя. Потому что после смерти родителей – а она не за горами, поверь мне, – ты останешься ни к чему не приспособленным инфантильным мальчиком. Которому, надеюсь, хватит ума на то, чтобы хотя бы не разбазарить отцовское наследство, – жестко сказала я. – А своих детей не рожай, Жень, не надо. Ты сам еще ребенок. Вот только… не забывай про старую поговорку: не имеющий детей живет как человек. А умирает как собака.

На мое удивление, на том конце провода молчали. Лишь прерывистое дыхание свидетельствовало о том, что Женя все еще не отключился и слушает меня.

– Сходи к матери сегодня, – велела я. – Сходи, пока еще не поздно. Она любила тебя так, как могла, как умела. Можно всю жизнь обвинять во всем мать – обвинять других очень удобно, знаешь ли, избавляет от возможности управлять своей жизнью самому. Вот только мать ты своим молчанием не исправишь – нельзя ломать чужие характеры.

– Вот именно – нельзя! – с чувством отозвался Женя, явно вкладывая в эти слова всю свою обиду.

– Сходи сейчас, – отрезала я. – Чтобы потом не плакать на могиле матери. А то знаю я вас, непризнанных актеров. Поди, всю оставшуюся жизнь будешь комедию ломать, изображая «сына, который не успел».

Трубка запищала – Женя больше не захотел слушать мое хамство. Надеюсь, я достучалась до него.

Я усмехнулась и убрала телефон в карман. Не понимаю тех, кто всю жизнь на матерей жалуется и говорит: «Мать мне всю жизнь сломала». У некоторых матерей уже и в живых нет, а они все стонут и на несчастливое детство кивают: «Мол, вот если бы было вот так, а не как у меня, каких бы я высот достиг…» Так иди, достигай, дяденька сорокалетний! Кто тебя за руки-то держит?! Неужто мать из могилы? Сопля, а не мужчина. И даже человечишка так себе. Тьфу…

* * *

– Где Сережа, он у вас? Позовите его, это срочно!

Ничего не понимая, я села на постели и нашарила на тумбочке будильник. Полночь! Я проспала уже восемь часов, а у меня полное ощущение, что я прилегла всего пару минут назад. Неужели это из-за снотворного?

Да, я легла спать около четырех часов дня. Не к месту разыгравшаяся мигрень свалила меня в постель, но провалиться в сон не позволила. Я крутилась в кровати, отматывая сегодняшний день с самого утра. Сегодня, не по-зимнему слякотным декабрьским утром, мы хоронили Татьяну Васильевну.

Я никогда не видела такого количества людей на похоронах. И только сегодня я узнала, что моя бывшая подопечная была учительницей английского языка в школе. Почтить ее память явилась чуть ли не половина города: ученики, их родители, коллеги. Многие плакали и говорили, что не знали человека более энергичного и жизнерадостного.

Одна девушка, взяв слово, долго говорила о том, что Татьяна Васильевна перевернула ее жизнь, заставив окончить университет, и все это время помогала материально.

Интересное кино. Где ж ты была, милая, когда твоей благодетельнице попу нужно было мыть?

Женя, притихший и очень бледный, положил в гроб к матери кремовые розы и отошел, не сказав ни слова.

Ко мне он, по понятным причинам, не подходил, но я от Виктора Евгеньевича уже знала: Женя успел.

– Не знаю, как буду жить теперь. – Виктор Евгеньевич выглядел растерянным и жалким. – Она была для меня всем, Люба. Я любил ее больше жизни, больше нашего непутевого сына, больше самого себя. И работать продолжал ради нее – она так любила роскошь, красивые наряды, украшения. Я домой идти не могу – там все о ней напоминает, каждый стул, каждая картинка на стене. Ну и зачем все это было нужно, если туда все равно ничего не заберешь?! Кстати, вот, пока не забыл, Танечка оставила тебе письмо…

С похорон я вернулась в печали и с головной болью, поэтому чтение письма отложила до лучших времен. Чтобы не было так тошно на душе, приняла снотворное, решив сном усмирить тоску, и… проспала восемь часов. Проспала бы еще столько же, если бы не этот звонок.

– Это кто? – спросила я спросонья, натягивая на ноги тапочки. – Сережа тут уже давно не живет, если вы про Мельникова. А если нет – извините, вы не туда…

– Я не ошиблась номером и знаю, куда звоню! – По голосу девушки я поняла, что она плачет. – Я звоню бывшей жене своего мужа. Вы ведь Люба, правильно? Он оставил дома второй телефон, а первый выключен, и я не могу до него дозвониться. Ну вот, я и подумала, что он у вас. Простите, пожалуйста, я бы ни за что вас не побеспокоила, просто он сейчас очень нужен дома, – всхлипнула она.

– А что у вас случилось? – спросила я помимо воли.

Чувствовалось, что ее толкнула на этот звонок не проснувшаяся ревность или беспочвенная подозрительность, а что-то гораздо серьезнее.

– Кирюша болен, у него не сбивается температура, и я уже собиралась везти его в больницу, – пояснила Мила. – Вот только мне не с кем оставить малышей – старший с классом отдыхает за городом, а больше… больше в этом городе у меня никого нет.

– Скажите ваш адрес, – сказала я, проклиная свою безотказность. – Приеду сама, если не дозвонюсь до Сережи.

– Ой, правда?! Вы не думайте, пожалуйста, я вас отблагодарю! Мне очень неудобно принимать от вас помощь, но дело касается ребенка и…

– Да, я поняла. Диктуйте адрес. И не стоит оправдываться, все в порядке, – сказала я, выпив залпом остывший кофе на кухне, – все равно больше не усну.

До многодетного папаши я, конечно, не дозвонилась, поэтому пришлось ехать к Миле самой. Я с трудом представляла, как она, бедная, еще не свихнулась в этом аду одна с тремя маленькими детьми: один был болен гриппом, два других были явно отягощены неврологически, даже на мой непрофессиональный взгляд, и орали по очереди именно в тот момент, когда младший забывался коротким горячечным сном.

– Разве Сергей не знает, что Кирюша болен? – строго спросила я Милу, пока она спешно кидала вещи для больницы в сумку.

– У него тяжелый период на работе, – шепотом ответила Мила, краснея. – И… мы немного повздорили.

– Все равно это не повод забывать об отцовских обязанностях!

– Еще у него… другая женщина, – немного помолчав, ответила слишком честная Мила. – Нет, за руку я его не ловила, но… если мужчина стабильно отсутствует в одни и те же дни в году, это наводит на подозрения, верно?

– Какие дни? – глупо спросила я, глядя, как Мила упаковывает в пакеты зубную щетку и пасту.

– Ну, Восьмое марта, Новый год, – перечислила Мила. – И вот сегодня, пятого декабря. Думаю, может, это ее день рождения?

– И ты… знаешь? Знаешь и молчишь?! – воскликнула я, вспоминая вдруг о внезапных внеплановых командировках Сережи. Вот только счет я им не вела.

– А что вы предлагаете? – внезапно с отчаянием спросила Мила. – Развестись? Сдать детей в детдом? Оставить сына без отца? И потом, он очень любит Кирюшу, у него же только дочки.

– Разве тебя не унижает эта неопределенность? И ты готова делить своего мужа с другой?!

Мила молча одевала сына в теплый комбинезончик и не смотрела в мою сторону. Наконец у самых дверей она обернулась и тихо сказала:

– У меня мама от отца ушла. Узнала от добрых людей, что папа изменяет ей, ну и… меня в охапку и ушла к родителям. Ну и что? И кого она сделала этим счастливее? Отец умолял простить и вернуться к нему, но она… Гордая была. Болела, умирала уже от онкологии, а слова ему не сказала больше. Он приходил, садился у постели и плакал, умолял поговорить, но мама не смогла. Так и померла не простив. И он ее смерти не пережил. Покончил с собой на третий день. Ну а я в детдоме оказалась. И жизнь там не сахар, уж можете поверить мне. В аду с чертями наверняка лучше, чем… – Мила оборвала себя на полуслове и покрепче прижала к себе сына. – Вы звоните, если что, дочка просыпается несколько раз за ночь, но уснет, если ее погладить и рядом с ней посидеть. Простите, что испортила вам ночь, положение было безвыходным…

– Да ну что ты, я же все понимаю, – сказала я тихо. – Я ведь тоже мама. И сердце у меня не из камня.

После их ухода я долго сидела в кухне и прислушивалась к сонной тишине большой квартиры. И думала. Думала о том, как хитроумно Господь испытывает людей. Сталкивает их лбами, перекрещивает их пути-дороги, сводит и разводит. И как по-разному ведут себя люди, оказавшиеся в одной и той же ситуации. Вот моя мама, к примеру…

Я уже завершаю свою историю, а вы, дорогие читатели, все еще ничего не знаете о моем отце. Как-то не принято было у нас с мамой говорить о нем – мы обе были крепко обижены на него за уход из семьи. Нет, никто после этого не умер и не покончил с собой. Отец жил с новой супругой долго и, надеюсь, счастливо. Он умер, когда я была беременна Аленкой, и внучки своей уже не увидел. А мама… Мама всю жизнь любила отца, хотя, признаюсь честно, слова доброго от него никогда не слышала. Она продолжала любить его издалека и говорила мне, что желает ему только счастья.

Удивительно, как жизненные события отпечатываются в неокрепших детских душах. Все эти обидки, маленькие и большие потрясения оставляют в душе ребенка глубокий след, формируют мировоззрение и характер.

Кто знает, стала бы Мила терпеть измену Сережи, если бы не случившееся в далеком прошлом несчастье. Несчастье, которое унесло жизнь обоих родителей. И из которого она вынесла один-единственный урок: людей надо принимать такими, какие они есть. А с растоптанной гордостью можно прекрасно жить. Жить и даже быть счастливой.

Чего я ей искренне желаю. Что пожелать ей еще, кроме счастья? Возможно, это и есть женская мудрость – прощать мужские слабости? Да, у меня этой мудрости не оказалось. Но я ни о чем не жалею. Любить человека можно и издалека, как говаривала мне мама…

Я дождалась прихода Сережи ранним утром и, сдав пост, уехала домой: меня ждали дети, собаки, рабочие дела… Читать нотации взрослому мужчине было глупо – в конце концов, кто я такая, чтобы это делать? Поэтому я лишь доложила, что Мила с сыном в больнице.

– А ты как, Люб? – спросил Серега, обращая на меня исполненный тоски взгляд.

– Я отлично, – заверила его я. – У меня все отлично, спасибо.

– Мне плохо без тебя, Люб, – тихо сказал он. – Я ищу тебя в других и не нахожу. Может быть, мы…

– Меня нет в других, – сообщила я зачем-то. – Я есть в самой себе. А ты можешь называть свою болезнь как угодно. Вот только знай: Мила еще молодая и красивая женщина и терпеть такого отношения не станет. Я заметила, как на нее смотрят мужчины, – это я про водителя твоего, он сюда поднимался за вещами…

– Врешь?

– Зачем мне врать? Просто береги ее. А то, не ровен час, уведут…

Надеюсь, Мила простит мне эту маленькую ложь. А сама она в жизни не догадается, что Серега жаждет обладать самой-самой: женщиной, которую хотят все. С другими ему быстро становится скучно. Что Жанна, что Эвелина – уж они-то умели оказаться в центре мужского внимания. Да и я его стала интересовать лишь тогда, когда завела интрижку с фитнес-тренером. Мужчинам вечно кажется, что чужая женщина слаще. Жаль, я раньше не знала этой притчи – сумела бы распорядиться этим знанием…

Или нет?