– Женечка, ты пришел?!

Этими словами Татьяна Васильевна встречала меня каждое утро. Глаза, полные надежды, она устремляла к двери каждый раз, когда в коридоре звучали шаги. Дверь отворялась, чтобы впустить пришедшего (как правило, это были либо я, либо Виктор Евгеньевич, изредка невропатолог или массажистка), и взгляд ее потухал снова, словно погасшая на ветру свечка.

Она ждала сына. Сына, который к ней не приходил.

– Я знаю, что виновата сама! Я была против этого брака. Мне казалось, что ему нужна женщина более молодая, которая сможет родить моему Женечке наследников, – каялась мне Татьяна Васильевна, лежа на кровати с приподнятым изголовьем.

Комната больной была устроена наилучшим для нее образом: все было по возможности автоматизировано: шторы, техника, навороченная кровать, поднимающаяся и опускающаяся с тихим жужжанием – все подчинялось любой прихоти полупарализованной женщины. У кровати на тумбочке, независимо от времени года, стояла ваза с экзотическими фруктами и черешней – ее любимой ягодой.

– Татьяна Васильевна, за что же вы вините себя? – спросила я как-то, аккуратно промазывая хрупкое, как у птицы, тело мазью от пролежней. – Родители всегда желают лучшего для своих детей, и вы не исключение. Уверена, Женя поймет вас, когда сам станет отцом…

– Да помилуй, Люба, как же она ему родит, она уже вышла из детородного возраста, – возмутилась Татьяна Васильевна. – Это он мстит мне, я знаю это. Пытается всю жизнь мне доказать, что он уже взрослый и сам может принимать решения. Но я-то знаю, что это не так! – Она медленно опустила изголовье кровати и устало прикрыла глаза. – Сегодня бордовый.

Последнее замечание относилось к цвету лака. Несмотря на свое тяжелое состояние, Татьяна Васильевна хотела оставаться настоящей женщиной и усиленно следила за собой – пусть и чужими руками.

Почти ежедневно я делала ей легкий макияж: наносила ее любимые бежевые тени на веки, вытягивала короткие реснички дорогой французской тушью, а губы подчеркивала розовой помадой. После смазывания пролежней делала легкий массаж ступней и рук и наносила лак для ногтей. Татьяна Васильевна предпочитала яркие цвета в маникюре: бордовый, малиновый, лимонно-желтый, изумрудный, оранжевый. Мысль о том, что женщина в подгузнике думает о цвете лака для ногтей, была для меня странной. Но… вызывала уважение. Сама я, вполне самостоятельная женщина с работающими руками и ногами, похвалиться безупречной внешностью не могла.

– Ты, наверное, думаешь, что я чокнутая старуха? – спросила меня Татьяна Васильевна, когда я полировала ей ногти на ногах. – Хожу под себя, а после этого прошу помыть, переодеть, нанести каплю духов… Вот только не знаю, сколько бы я прожила, не делая всего этого. Мне кажется, я умерла бы сама для себя в тот день, когда решила бы отказаться от макияжа и своих любимых «Диор». Я хочу быть красивой до последнего, понимаешь?

– Понимаю, – пробормотала я, уводя глаза в сторону. Я не понимала решительно ничего.

Татьяна Васильевна тяжело вздохнула и перевела взгляд на фотографию на стене. Оттуда, молодая, улыбаясь, смотрела она сама – в компании счастливого мужа и маленького сына.

– Быть женщиной, Люба – это работа, – пояснила она мне тихо. – Стоит запустить себя лишь раз – появиться на людях с немытыми волосами, в мятой одежде, как это войдет в привычку. Ты и сама не заметишь, как небрежность и распущенность войдут в твою жизнь и станут второй натурой. Этого допускать нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах. К тому же я жена, а видеть ухоженную нарядную женщину с прической, макияжем, с прямой спиной – удовольствие, несравнимое с сытным обедом. Ты со мной согласна?

Я была категорически не согласна с ней. Но что могла я возразить? Я, разведенная и не очень счастливая женщина, против полупарализованной? Но – такой счастливой!

Видели бы вы, с какими глазами заходил к ней в комнату Виктор Евгеньевич. Его взгляд на фотографии тридцатилетней давности был таким же любящим и горящим, как и сейчас. И он каждую неделю приносил своей Танечке живые цветы.

– Ну как ты? – подсаживался он к ней. – Смотри, что я тебе принес! Ирисы! (Розы, хризантемы, пионы, ландыши, ромашки, герберы, астры.) Нравятся?

– Витенька, они потрясающие! – восторженно говорила Татьяна Васильевна. – Ну как ты, расскажи мне? Как прошел день?

Виктор Евгеньевич брал ее за руку и начинал подробный отчет о том, что случилось с ним за день. Татьяна Васильевна вся превращалась во внимание и слух. Сначала я думала, что она только изображает интерес (ну, в своей семейной жизни я часто так делала), но потом поняла, что ошиблась, – ей и в самом деле было интересно все, что связано с ним.

В такие минуты окружающее переставало существовать для них обоих. Я ставила цветы в вазу и поспешно ретировалась. Мой рабочий день считался оконченным – по ночам Виктор Евгеньевич делал все сам.

Из рассказа Татьяны Васильевны я узнала, что Женечка был поздним и долгожданным ребенком в их семье и, по ее словам, сокровищем, которого ей так не хватало. Она отдала ему всю свою любовь и нежность – взамен он с щедростью дарил ей слезы, разочарования и боль. Сбегал, дрался, хулиганил и дерзил, не желал помогать отцу в бизнесе, собираясь стать актером («Слава богу, Витенька отговорил его»). А в конце концов собрался жениться – и на ком!

– На ком? – спросила я, предполагая, что речь идет об опальной Жанне. Но – ошиблась снова.

– На женщине с тремя детьми! – с ужасом воскликнула Татьяна Васильевна. – Представляешь, какой кошмар! А ведь ему тогда двадцать три года всего было. Вот всегда его тянуло на зрелых женщин – не понимаю, откуда эта любовь к дамам бальзаковского возраста?!

У меня были определенные мысли на этот счет, но, поскольку мое мнение никого не интересовало, предпочла тактично промолчать. Ну, и не рассказывать же мне, как ее сын ухаживал за моей несовершеннолетней дочерью? А я сама тогда, уподобившись Татьяне Васильевне, гнала его прочь. Потому что чуяло мое сердце нехорошее.

– Из петли вытащила, – продолжала тем временем Татьяна Васильевна, – вбежала в ванную вовремя – я еще тогда ходила. Успела. Откачали. А женщина та спилась – доложили мне потом добрые люди. Ну и скажи мне, разве не права я была, что отгородила его от этого социального дна?

– Я поступила бы точно так же, будь я на вашем месте! – ответила я, не отвечая прямо на ее вопрос.

Вот только я по-прежнему считала свой поступок правильным. А то, что Татьяна Васильевна сумела отговорить взрослого сына от брака, – это мне казалось кощунством. Странно, почему?

Впрочем, долго я над этой загадкой не мучилась – не хватало ни времени, ни сил. Теперь я, оставив прежнюю работу, с утра до позднего вечера ухаживала за Татьяной Васильевной: купала, переодевала, развлекала, красила, причесывала, подмывала, кормила, делала уколы… Да, временами было очень тяжело, но отказываться от работы я не собиралась: Виктор Евгеньевич платил мне такую сумму, что ее хватало мне и моим домочадцам на хорошую безбедную жизнь. Буквально за полгода я сделала в квартире дорогой ремонт, поменяла всю мебель, купила на лето путевку в английский лагерь для Настены, а Чапу стала возить на стрижку когтей в специальный салон. К тому же отправляла Алене круглые суммы ежемесячно.

Следующим шагом было мое собственное преображение. Которое заслуживает, впрочем, отдельной главы.

* * *

Однажды у школы я встретила бывшую сокурсницу, которую не видела около двадцати лет.

– Боже, Любка, а ты все такая же! – воскликнула она, окидывая меня цепким взглядом с головы до ног и подсчитывая общую стоимость моей одежды, обуви и сумки. – Совсем не изменилась!

Я, как всегда по утрам торопившаяся к Татьяне Васильевне, замерла на месте. Это я-то не изменилась?! Я? Да между мной сегодняшней и той Любой, которая мечтала всю жизнь прожить счастливо за спиной мужа, – непроходимая пропасть, бездонный океан, вечность! И возврата к себе прежней у меня больше нет. Неужели по мне этого не заметно?!

– А знаешь, эта небрежность в стиле тебя всегда молодила! – продолжала сокурсница, не замечая моего негодования. – Все наши уже обколоты-переколоты всякими ботоксами, инъекциями красоты и прочим. Между нами говоря, Верка – помнишь Веру Михайленко? – уже пять операций пластических сделала, все молодеет, бедняжка. А ты молодец, – она с удовольствием оглядела меня снова. – Сразу видно: даже у косметолога ни разу не была. Кожа такая естественная, нетронутая. Даже второй подбородок тебя не портит. На Востоке, знаешь, как говорят, если женщина худая? Значит, муж прокормить не может, не любит, сладостями не балует. А по тебе видно сразу – счастливая, избалованная мужем жена. Как там Серега-то? Ой, он так смешно Ельцина пародировал, все наши от него в восторге были! А достался он тебе. Да, жизнь – штука несправедливая…

Есть такие женщины – вроде и хвалят в лицо, а все равно получается, что говорят откровенные гадости. Вот и Света эта – из их числа. Теперь я вспомнила, почему у нас в свое время не сложилась дружба – Светка была очень болтлива и удивительно бестактна, хотя себя любила называть просто «откровенным человеком».

– Удивляюсь, почему хамство и полное отсутствие такта некоторые называют честным, прямым характером, – нагло заявила я. – Извини, Свет, мне идти надо. Муж домой грузовик халвы пригнал – побегу третий подбородок наращивать. Ну, пока!

В машине, конечно, дала волю слезам, но быстро успокоилась. Вот еще не хватало – реветь из-за всяких невоспитанных идиоток. Я себе и детям и такой нравлюсь… Ну, себе точно! И вообще… я не рубль, чтобы всем нравиться! И никогда за идеальной фигурой не гонялась.

Так может быть, того? Пора, Люб? Ну, чтобы нравиться не только себе.

Я взялась за себя так отчаянно, что моему рвению могли бы позавидовать самые целеустремленные люди. Бассейн, фитнес стали обязательными атрибутами моей жизни, такими, как зубная щетка или телефон. Вес, правда, уходить не спешил, поэтому я посадила себя на диету. И поразилась тому, как хорошо можно себя чувствовать, слегка ограничив рацион.

Также я облагородила свой внешний вид в салоне и была очень довольна собой… до самого понедельника. Пока не явилась при полном параде к Татьяне Васильевне.

– Прекрасно выглядишь! – отметила она с улыбкой. – Вот только… Люба, позволишь ли ты дать мне тебе один совет?

– Конечно! – ответила я заинтригованно. – Слушаю, Татьяна Васильевна.

– Маникюр и хорошо сидящая одежда – это прекрасно, – сказала она мягко. – Вот только это еще не все. Далеко не все. Совсем не это делает женщину женщиной.

– Э-э, а что же тогда?

– Осанка! – просто ответила Татьяна Васильевна. – И выражение лица. Можно обладать очень скромными внешними данными, но слыть самой настоящей красавицей, если не забывать об этих простых вещах. Честно говоря, Люба, твое выражение лица кислее, чем килограмм лимонов. Ну что такого ужасного случилось в твоей жизни, что?! Эка беда – развелась с мужем. И что? Всю жизнь теперь убиваться и страдать? Посмотри на меня! Где я была бы сейчас, если бы исходила слезами по ночам вместо того, чтобы с улыбкой смотреть в будущее?! Выше нос, Люба! Выпрями спину и улыбнись! Понимаю, с непривычки губы потянет вниз, но ты же человек – существо волевое! Верни улыбку на место и занимайся своими делами. Поверь мне: к кислому лицу ничего хорошего не притягивается!

– Улыбаться, когда хочется плакать? – с сомнением спросила я. – Боюсь, я не такая хорошая артистка. Да и вредно это, наверно, – скрывать свои чувства за вечной улыбкой.

– Это для лица вредно – все время хмуриться, – отрезала Татьяна Васильевна. – Вечных плакс сразу видно – у них уголки губ вниз тянутся. Можно подумать, это у них самые ужасные и неразрешимые проблемы, а у других – так, пустяки на постном масле. Я вот прикована к постели, а ты хоть раз меня в дурном настроении видела?

– Видела, – безжалостно сказала я. – Вы тогда про сына говорили. Нельзя всю жизнь улыбаться насильно. И простоять на цыпочках всю жизнь тоже нельзя – ноги болеть будут. А выбор своего ребенка надо иногда принять, если мы, конечно, не хотим потерять его навсегда.

Татьяна Васильевна медленно повернула ко мне побелевшее лицо.

– Вон, – тихо сказала она. – Вызовите мне сейчас же Витю и… уходите. Не желаю тебя… вас больше видеть.

– То есть я уволена? – спокойно уточнила я. – Уволена за правду?

Татьяна Васильевна не отвечала. Лишь из глаз у нее скатилась тихая слеза.

– Я хотела тебе добра, – сказала она наконец, не глядя на меня.

– Я для вас тоже, – твердо ответила я и вышла из комнаты.

Сказать, что я была сильно раздосадована, нельзя – я очень устала от этого каторжного труда. И больше работы у меня не было. Вообще. Нужно было думать, как жить дальше.

И я придумала.