Роуэн собрался.

Он принял душ, переоделся, сунул в рюкзак стихотворение для Евы. Не хватает только бутылочки крови. Он берет рюкзак, сует в карман кошелек, поправляет перед зеркалом прическу и выходит на лестницу. Из ванной комнаты наверху слышно, как кто-то принимает душ – рановато для вечера понедельника. Он останавливается у двери ванной и слышит голос отца, перекрывающий шум воды. Сильно фальшивя, тот поет не знакомую Роуэну песню: «Ты красное платье сегодня надела…» Больше Роуэн не успевает ничего расслышать, потому что на лестницу выходит Клара.

– Куда собрался? – спрашивает она.

– В кино же.

– Не рановато?

Он отвечает тихо, чтобы не услышал отец, завывающий какой-то безумный припев:

– Мне сперва надо достать крови. Ну чтоб наверняка, мало ли.

Она кивает. Роуэн думал, что сестра рассердится, но она спокойна.

– Ладно, – говорит она. – Ты там осторожнее…

Роуэн спускается. Он проходит мимо стоящей в кухне матери и даже не обращает внимания на то, что она стоит неподвижно, уставившись в открытый ящик с ножами.

Его заботит только одна мысль.

Роуэн стучится в трейлер Уилла, но тот не отвечает. Зная, что в доме дяди тоже нет, он дергает дверь. Потом забирается внутрь трейлера и пытается найти вампирскую кровь, но ничего не находит. Точнее, валяется одна бутылка, но пустая. Он приподнимает матрас Уилла. Под ним тоже ничего нет, кроме нескольких записных книжек в кожаных переплетах, которые жажду не утолят. Потом он замечает свернутый спальник, из которого торчит закрытая бутылка, он хватает его, задевая при этом крышку с коробки из-под обуви. Крышка переворачивается, и на ее внутренней стороне Уилл замечает номер телефона. Их домашний номер телефона.

В коробке лежит пачка стянутых резинкой фотографий. Первое фото довольно старое – на нем запечатлен младенец, мирно спящий на коврике из овчины.

И Роуэн узнает этого младенца.

Это он сам.

Он снимает резинку и просматривает снимки. На них – первые годы его жизни. Вот первые шаги. Вот начальная школа.

Что это? Последние фотографии сделаны лет в пять-шесть.

Вот его день рождения.

На лице – сыпь, мама говорила, что он болел краснухой. Ему становится дико интересно, почему Уилл хранит эти снимки. Может, в письмах он найдет больше информации. Он берет из стопки верхнее и узнает почерк мамы.

Дорогой Уилл.

Не знаю, с чего начать, поэтому просто скажу, что это мое последнее письмо.

Понятия не имею, расстроишься ли ты, будет ли тебе не хватать фотографий Роуэна, но я считаю, что теперь, когда ребенок уже пошел в школу, нам пора начать каждому жить своей жизнью – ради него, если не ради себя самих.

Понимаешь, я себя чувствую почти нормальной. «Бескровной», как мы цинично это называем. Иногда, по утрам, когда я вожусь с детьми – одеваю их, меняю Кларе подгузник, втираю гель в десны (зубки режутся) или даю Роуэну лекарства, – я почти забываюсь и совсем забываю тебя.

Хотя, думаю, ты не особо огорчен. Ты никогда не хотел меня заполучить, если это означало бы оставаться преданным партнером и отказаться от постоянного будоражащего поиска свежей крови. И еще я прекрасно помню, как ты на меня посмотрел, когда я сообщила, что беременна. Ты был в ужасе. Я увидела, как испугался тот, кого ничем не испугать. Так что я, вероятно, даже оказываю тебе любезность.

Ты ненавидишь ответственность в той же степени, в которой я в ней нуждаюсь. И теперь я снимаю с тебя ответственность даже за прочтение моих писем и просмотр фотографий. Может, они вообще до тебя не доходят. Может, ты опять сменил работу и эти письма лежат мертвым грузом в почтовом ящике университета.

Надеюсь, однажды ты сможешь остановиться и начать жить нормально. Мне хочется верить, что отец моего ребенка все-таки способен придерживаться хоть каких-то моральных принципов.

Это странная надежда, я понимаю. Роуэн все сильнее похож на тебя, и это пугает. Правда, по темпераменту он совсем другой. Говорят, яблоко от яблони недалеко падает – однако, если оно упадет на косогор, то укатится на значительное расстояние. И моя материнская задача – сделать для него этот косогор как можно более крутым.

Прощай, Уилл. И постарайся не искать встреч со мной или с ним. Так я сохраню к тебе хоть какое-то уважение. Мы дали обещание и должны сдержать его для всеобщего блага.

Да, я сейчас отгрызаю собственную руку, но я обязана это сделать.

Береги себя.

Я буду по тебе скучать.

Это не лезет ни в какие ворота. Роуэну хочется только одного – забыть все, что он сейчас узнал, уничтожить это новое знание, поэтому он отбрасывает письмо, не глядя, куда оно падает, вытаскивает бутылку из свернутого спальника и сует ее в свой рюкзак. Он выбирается из трейлера и уходит по Садовой аллее.

Ему навстречу кто-то идет. Сначала он не может разобрать, кто это, пока лицо скрывают свисающие из-за ограды третьего дома ветви ракитника. Он видит только плащ, джинсы и ботинки. Роуэн уже догадался, кто этот человек, но потом показывается лицо – лицо его отца, – и его сердце не просто стучит, оно бешено колотится, как ковер, из которого палкой выбивают пыль.

– Ну что, Лорд Б.? – спрашивает Уилл, расплываясь в улыбке. – Как дела, чертяга?

Роуэн не отвечает.

– Да? Ну отлично, – продолжает Уилл, но Роуэн даже не оборачивается.

Он не смог бы выдавить из себя ни слова, даже если бы хотел. Он зажимает в себе ненависть, как монету в кулаке, и шагает к автобусной остановке.

К Еве, к надежде все забыть.