Уилл вспоминает, как Питер впервые привел Хелен в их квартиру в Клэпхэме. Он отлично знал правила еще до ее появления. Вести себя абсолютно прилично и не спалиться.

Никаких шуток про Дракулу, никаких голодных взглядов на ее шею, никаких лишних разговоров про чеснок и солнечный свет. Питер признался, что Хелен, его однокурсница из медицинского, очень ему нравится и что он не хочет принижать их отношения до уровня очередной бессмысленной кровавой попойки. Не сейчас, никоим образом. Питер даже произнес слово на «о» и сказал, что подумывает сообщить ей правду, всю правду и ничего кроме правды, может быть, даже подкинуть ей идею – о добровольном обращении.

– Ты шутишь, – обалдел Уилл.

– Нет, ни капли. Я ее люблю.

– Но обращение… Это шаг за грань, Пити.

– Знаю. Но мне кажется, что именно ее я искал.

– Zut alors! [25] И ты сейчас говоришь серьезно?

– Ага.

Уилл протяжно присвистывает:

– В гроб себя загоняешь.

Для Уилла обращение всегда было некой гипотетической концепцией. То есть он понимал, что это выполнимо физически и происходит довольно часто, если судить по неуклонно растущей численности вампирской популяции, но чтобы кто-то добровольно решал обратиться вампиром – это оставалось для него загадка.

Дело в том, что обращение имеет серьезные последствия не только для обращенного, но и для обратившего. Когда пьешь чью-то кровь, а потом сам обильно истекаешь кровью, то становишься эмоционально уязвимым, слабым, и в результате привязываешься к обращенному почти так же сильно, как он к тебе.

– С чего бы желать себе такой судьбы? – каждый раз спрашивал Уилл, когда ему предлагали кого-нибудь обратить.

Тем не менее дело Питера – это дело Питера, и Уилл со своей развратной натурой не стал бы ни вмешиваться, ни осуждать. Однако он с интересом ожидал знакомства с той, которая похитила сердце наследного вампира Рэдли.

И он отлично помнит, что почувствовал в тот миг, когда впервые ее увидел.

Вообще ничего.

Поначалу.

Она была просто еще одной симпатичной человечицей в мире симпатичных человечиц. Но тем вечером чем дальше, тем отчетливее он понимал, насколько она потрясающе сексуальна – глаза, нежная линия носа, сухая клиническая манера, с которой она рассказывала об анатомии человека и разных хирургических процедурах («…а потом иссекается правая легочная артерия…»).

Она любила искусство. По четвергам она занималась в художественной студии, имея довольно эклектичный вкус. Ей нравился и Матисс, и Эдвард Хоппер, и всякие ренессансные вещи. Она любила Веронезе, даже не подозревая, что тот был одним из самых развратных венецианских вампиров, когда-либо пятнавших гондолы кровью.

А еще они обсуждали пиявок. Она разбиралась в пиявках.

– Пиявки сильно недооценены, – говорила Хелен.

– Согласен.

– Пиявка – вообще удивительное создание.

– Не сомневаюсь.

– Технически они относятся к кольчатым червям. Как дождевые. Но они гораздо более продвинутые. У пиявок тридцать четыре мозга, они умеют предсказывать бурю и в медицинских целях их использовали еще ацтеки.

– Да ты знаток пиявок.

– Я их для диплома изучаю. В частности, возможность их использования в лечении остеоартрита. Теория пока считается спорной.

– Есть и более эффективные способы подлечить больные кости, – сказал Уилл, и Питеру пришлось отвлечь брата выразительным кашлем, чтобы тот не сболтнул лишнего.

В ту ночь они играли в блэкджек, и она выигрывала, потому что умела выжидать. Плюс она не отвлекалась на собственный запах, который как раз очень отвлекал Уилла и Питера. Он был такой многогранный, ее кровь была полна таких оттенков, что они могли бы часами вот так сидеть и пытаться их все различить.

Позже Хелен говорила, что Уилл заинтересовался ею только потому, что она встречалась с его братом. Но Уилл-то помнит, как отчаянно пытался ей не симпатизировать. Он вообще никогда не стремился испытывать к женщине какие-либо эмоции, помимо желания немедленно удовлетворить свою жажду. «Чувства всегда казались мне лишь порогами, через которые бурлящий поток несется к водопаду обращения, – писал он в своем дневнике. – А мне больше нравилось сидеть в тихих озерах легкодоступного удовольствия».

Он хотел, чтоб Питер бросил Хелен, тогда они оба забыли бы ее. Но Питер и Хелен были совершенно поглощены друг другом. Они были так счастливы, что Уилл даже находиться не мог рядом с этим счастьем. Особенно если при этом не мечтать втайне его разрушить.

– Я ее люблю, – говорил Питер брату. – Я обращу ее, я расскажу, кто я такой.

– Нет. Не надо.

– А что такое? Ты же вроде сказал, что я себя в гроб загоняю. И что это мое личное дело.

– Говорю тебе, не спеши. Подожди хотя бы пару лет. Ты можешь двести лет прожить – что такое два года? Один процент всей жизни. Просто подумай.

– Но…

– И если за это время твои чувства не изменятся – вот тогда и расскажешь ей, кто ты на самом деле и чем занимаешься, когда она ложится спать. А уж если после такого она тебя не разлюбит – вот тогда можешь жениться и обращать ее в первую брачную ночь.

– Долго. Не знаю, смогу ли удержаться и не укусить ее.

– Если любишь, сможешь.

Предлагая все это, Уилл сомневался, что Питеру хватит терпения. Хелен ему наскучит, и он вернется к привычной разбитной жизни с Уиллом, потому что череда ночей с бескровными совокуплениями рано или поздно ему осточертеет. Он или сорвется и однажды укусит ее прямо посреди процесса, или попросту бросит.

Но нет.

Два года прогулок по парку и походов в кино – и Питер держался. Тем временем Уилл номинально читал лекции в Лондоне, а по факту – занимался черт-те чем. Постоянно мотался по миру. Как-то раз он внезапно попросил Питера встретиться с ним ночью в Праге, зайти в «Некрополь», вампирский клуб возле Вацлавской площади, построенный вскоре после Бархатной революции.

– Еще не отпустило? – спросил он брата, перекрикивая тяжелый техно-бит.

– Нет, – ответил Питер. – Я счастлив как никогда. Правда. Она классная. С ней весело. Вчера, когда я вернулся домой, она…

– Не торопи события.

При редких встречах с Хелен за все это время у Уилла что-то трепыхалось в животе, но он обычно списывал это на жажду крови или слишком ранний выход на улицу до наступления темноты. После каждой встречи его тянуло на поиски крови. Он часто ни с того ни с сего срывался в Манчестер, где вампирское сообщество расширялось и набирало силу, и позволял себе оторваться на полную катушку, надираясь из любой симпатичной шеи, готовой – или не готовой – его угостить.

А потом все случилось.

Тринадцатого марта 1992 года Питер сообщил брату, что все рассказал Хелен.

– Все?

Питер кивнул, отхлебнув крови прямо из графина.

– Она знает, кто я, и ее все устраивает.

– Что ты хочешь сказать?

– Что… мы поженимся. В июне. Уже подали заявление. Она хочет, чтобы в медовый месяц я обратил ее.

Уилл внезапно ощутил – и сразу же поборол – острое желание воткнуть вилку брату в глаз.

– О, – только и смог сказать он. – Я рад за тебя.

– Я знал, что ты одобришь. Я же следовал твоим советам.

– Точно. Именно так, Пит. Ты долго терпел, а потом признался.

Уилл падал.

Он улыбался, хотя ему было не до улыбок, – никогда прежде он так не делал. По всей кухне виднелись ее следы – поваренная книга у плиты, рисунок обнаженной натуры в рамке на стене, грязный винный бокал, оставшийся с прошлого вечера, – и поэтому ему срочно нужно было оттуда выйти. Он так и поступил – по пути нежно коснувшись одного из ее плащей в прихожей.

Только на следующий день, когда она явилась к нему в озаренном сне, порожденном фантазией Веронезе, он осознал правду. Она сидела за столом на каком-то венецианском свадебном банкете века эдак шестнадцатого, и слуга-карлик наливал ей вино в золотой кубок, который она держала в руке. Все окружающие ее царственно красивые женщины были наряжены в алые шелка и сияющие сказочные тоги, но Хелен выглядела точно так же, как в их самую первую встречу: простая белая футболка поло, легкий макияж, заколка в естественно собранных волосах. И никто в этом сне, похожем на ожившую фреску, не шел с ней ни в какое сравнение и не интересовал Уилла.

Он подходил к бесконечно длинному банкетному столу все ближе, пока не увидел сидящего рядом с ней мужчину. Тот был одет как принц эпохи Возрождения, а на его голове лежал лавровый венок. Он что-то шептал Хелен прямо в ухо, и она улыбалась. Только когда мужчина встал, Уилл узнал в нем Питера.

Питер постучал по своему кубку золотой вилкой. Все, даже обезьянки, замерли и притихли.

– Благодарю вас, благодарю, лорды, герцоги, пигмеи, гномы, однорукие жонглеры, низшие приматы, леди и джентльмены. Я так рад, что вы все смогли присутствовать здесь в этот знаменательный для нас день. Теперь моя жизнь полна смысла – с моей невестой, Хелен, – Хелен смотрела на филе фламинго на своей тарелке и скромно улыбалась. – И все, что мне осталось сделать, – это подтвердить нашу особую связь.

Уилл стоял и в ужасе смотрел, как Питер отгибает воротник Хелен и впивается в ее шею. Ужас усилился, когда он увидел, что Хелен задыхается от удовольствия.

Уилл никогда не любил свадьбы, но еще ни одна не оказывала на него такого гнетущего впечатления. Питер поливал шею Хелен из ее бокала, и Уилл вдруг понял, что оттуда льется не вино, а кровь его брата. Он полетел вперед с криком «нет!» – но тут на него бросилась целая сотня обезьян и облепила сплошной чернотой. Он проснулся в холодном поту и понял, что случилось невозможное.

Уилл Рэдли испытывал нечто дикое и чудовищное, по всем признакам похожее на любовь.

За две недели до настоящей свадьбы он вернулся в Лондон в трейлере, украденном у одного белого растафари в Кэмдене. Он не смог удержаться и заехал буквально на одну ночь, зная, что брата нет дома.

– Хелен, я люблю тебя.

Она отвернулась от телевизионных новостей – новых стычек в Югославии – и внимательно посмотрела на него, чуть отклонившись в подержанном кресле-качалке:

– Прости, что?

Он без тени улыбки уставился ей прямо в глаза и сконцентрировался на ее крови.

– Я знаю, что это неправильно, что Питер мой брат и все такое, но я безумно тебя люблю.

– Ой, Уилл, ну это же смешно.

– Смейся, если хочешь, но я говорю абсолютную правду. Я не могу смотреть на тебя, не могу слышать твой голос или чувствовать твой запах и не думать, как сильно я хочу подхватить тебя на руки и улететь с тобой далеко-далеко.

– Уилл, я тебя умоляю, – сказала она. Да уж, она явно не интересуется им в этом смысле. – Питер же твой брат.

Он не кивнул и не покачал головой. Он вообще старался не шевелиться и ни в коем случае не разорвать зрительный контакт. Снаружи по всей улице Клэпхэм-Хай разносилась полицейская сирена.

– Ты права, Хелен. Самая глубокая правда всегда выходит за грани приличия. Но если совсем начистоту – без правды любая хрень теряет смысл, разве нет? Что скажешь?

– Питер вернется с минуты на минуту. Так что лучше замолчи.

– Я бы замолчал, Хелен. Замолчал. Если бы не знал наверняка, что ты чувствуешь то же самое.

Она прикрыла глаза рукой, контакт разорвался.

– Уилл…

– Ты же хочешь, чтобы я тебя обратил, Хелен.

– Как ты можешь так поступать? Еще и с родным братом.

– Это несложно.

Она встала и вышла из комнаты. Он пошел за ней в прихожую. Висящие на вешалке плащи и пальто показались ему спинами отвернувшихся от них людей. Он заговаривал ее кровь, как умел.

– Ты сама знаешь, что тебе нужен не Питер. Знаешь. Давай же, будь сильной, Хелен. Жизнь одна. Можно прожить ее, пробуя то, что ты хочешь попробовать. Еще две недели – и все, конец, ты будешь принадлежать ему и не оставишь нам шанса, Хелен. Уничтожишь все на корню. И я возненавижу тебя не меньше, чем ты возненавидишь саму себя.

Она смутилась. Она даже не подозревала, что он обращается не к ней, а к ее крови.

– Но я люблю Питера…

– У него ночная смена. Полетели вместе в Париж. Это будет лучшая ночь в нашей жизни. Ты и я, вместе над Эйфелевой башней.

– Уилл, пожалуйста…

Она уже стояла в дверях. Осталась одна попытка. Он закрыл глаза, вобрал в себя аромат ее крови, целую вселенную. Вспомнил этого старого мудрого французского кровопийцу, Жана Жене, и процитировал: «Тот, кто ни разу не испытал экстаза, вызываемого предательством, вообще не знает, что такое экстаз». И наговорил ей еще много всего, чтобы уничтожить ее истинную сущность.

Он протянул ей руку, и в судьбоносный момент слабости она приняла ее.

– Идем, – позвал он, наслаждаясь той искренней радостью, которую ощущал каждый раз, когда калечил чью-то судьбу. – Прогуляемся.