Одна из вещей, которые привлекали Питера в большом городе, – это практически полное отсутствие соседских сплетен.

В Лондоне он легко мог весь день спать, всю ночь надираться свежим гемоглобином и при том ни разу не увидеть, как дрогнула соседская занавеска, и не услышать шепотки в очереди на почте. Даже на улице в Клэпхэме, где он жил, его толком никто не знал и совершенно не интересовался, как он проводит свое свободное время.

Однако в Бишопторпе дела обстоят иначе. Он довольно быстро понял, что народ любит слухи, даже если перешептывания, как и пение птиц, моментально прекращались, едва он приближался к сплетникам.

Они переехали на Садовую аллею еще до того, как у Хелен стал заметен животик, и людям сразу захотелось узнать, по какой же причине эти симпатичные молодые бездетные супруги решили перебраться из Лондона в деревенскую глухомань.

Естественно, у них на такой случай были заготовлены ответы, частично даже правдивые. Они хотели бы жить поближе к родителям Хелен, ее отец страдал от сердечных заболеваний. В Лондоне жизнь до нелепости подорожала. И самое главное – они хотели бы воспитывать детей в спокойном, относительно традиционном духе.

Тяжелее давались расспросы о прошлом, особенно Питера.

Где его родня?

– О, мои родители погибли в аварии, когда я был еще ребенком.

У него есть братья или сестры?

– Нет.

Почему он решил стать врачом?

– Не знаю, мне просто нравится эта профессия, вот и все.

Значит, они с Хелен познакомились в восьмидесятых, еще студентами. Наверное, нагулялись на полную катушку?

– Не особо. Мы довольно скучные. Ну, выбирались поесть карри по пятницам, брали фильмы в прокате, на этом все. Кстати, чудесный был индийский ресторанчик в конце улицы.

В целом они с Хелен научились ловко лавировать при таких допросах. Когда уже родился Роуэн, а сам Питер успел подтвердить свою квалификацию, работая в местной больнице, их приняли как полноценных членов сообщества Бишопторпа.

Но он всегда помнил, что раз жители деревни постоянно сплетничают друг о друге (а они это делали везде – на вечеринках, на поле для крикета, на автобусных остановках), значит, и о семье Рэдли разговоры тоже будут.

Во многих проявлениях Питеру и Хелен удавалось оставаться нейтральными и анонимными персонажами. Они всегда одевались в соответствии с ожиданиями окружающих. Покупали такие машины, которые смотрелись бы максимально органично в череде стоящих вдоль Садовой аллеи семейных авто и прочего личного транспорта. Следили за тем, чтобы их политические предпочтения оставались посередине между крайностями. Когда дети еще были маленькими, они ежегодно ходили семьей на рождественскую и пасхальную службы.

Через несколько дней после переезда Хелен убедила Питера прошерстить все их книги, пластинки, диски и кассеты и выбросить все, что хоть как-то связано с вампирским творчеством, созданное живыми или давно умершими, рожденными или обращенными, практикующими или воздерживающимися вампирами.

Так что Питер распрощался с любимыми фильмами Симпсона и Брукхаймера (в последний раз насладившись роскошными кровавыми закатами «Полицейского из Беверли-Хиллз 2»). Он послал прощальные поцелуи Норме Бенгелл с «Планеты вампиров», Вивьен Ли из «Унесенных ветром», Катрин Денев из «Дневной красавицы» и Келли Леброк из «Женщины в красном».

Кроме того, он избавился от своей тайной коллекции послевоенной классики Пауэлла и Прессбургера (которая, как знал каждый кровопийца, на самом деле посвящалась вовсе не балеринам и монахиням) и великих вампирских вестернов («Красная река», «Рио Браво», «Молодые стрелки 2»). И конечно, ему пришлось выбросить всю свою коллекцию вампирского порно, включая давно любимые, но доступные только на «бетамаксах» версии фильмов «Полицейский и вампир» [23] и «Как только сможешь» [24].

В тот печальный день 1992 года в мусорное ведро отправились также сотни пластинок и компакт-дисков, которые служили фоновым шумом для многих полуночных посиделок. Сколько восхитительных воплей и стенаний он услышал от Дина Мартина, исполнявшего на паленых записях песни «Летать» и «Не укус ли это в шею?». Особой потерей для Питера стала классика кровавого соула Грейс Джонс, Марвина Гэя и этого аморального демона Билли Оушена, чей альбом «Океаны крови» содержал окончательную версию «Вон из моих снов, быстро в машину (меня мучит адская жажда)». Что касается книг, то ему пришлось выбросить исследования Караваджо и Гойи, тома романтической поэзии, «Князя» Макиавелли, «Грозовой перевал», «По ту сторону добра и зла» Ницше и, что хуже всего, «Жажду странствий» Даниэлы Стил. Короче говоря, всех канонических кровососов. Конечно, они приобрели и бережно хранили «Книгу Трезвенника», но позаботились о том, чтобы она была надежно спрятана под кроватью.

Чтобы заменить все эти пропитанные кровью произведения искусства, они ходили по магазинам и заполняли пробелы в своих каталогах Филом Коллинзом, «Грейслендом» Пола Саймона и «Временами года» Вивальди, включая «Весну» каждый раз, когда кто-нибудь приходил к ним на ужин. Заодно они приобрели такие книги, как «Год в Провансе», и множество достойной исторической беллетристики, которую вовсе не собирались читать. На их книжных полках больше не было ничего слишком низкопробного, высокохудожественного или близкого к крайностям. Как и во всем остальном, их вкусы стали настолько приближены к вкусам типичного представителя среднего класса, живущего трезвой жизнью в деревне, насколько это было возможно в принципе.

Но, несмотря на все упреждающие меры, они все равно прокалывались. Питер упорно отказывался вступать в крикетный клуб, хотя обитатели Садовой аллеи постоянно его зазывали.

Как-то раз Маргарет с почты заскочила в гости и увидела картину Хелен, на которой была изображена лежащая в шезлонге обнаженная женщина с разведенным ногами, отчего ей стало дурно. Именно после того случая Хелен спрятала все свои холсты на чердак и стала писать акварели с яблонями.

Однако чаще всего их выдавали ничего не знающие собственные дети. Бедную Клару боялись животные, которых она обожала, а Роуэн пугал учителей своими литературными выдумками (то изображая Гензеля и Гретель беглыми детоубийцами, состоящими в кровосмесительной связи, то сочиняя нечто под названием «Приключения Колина, любознательного каннибала», то пересказывая вымышленную автобиографию, в которой он всю жизнь провел в гробу).

Они с болью наблюдали за тщетными попытками детей обзавестись друзьями, а когда Роуэна начали задирать в школе, всерьез задумались о семейном обучении. Так он мог бы больше времени проводить в полумраке своей комнаты и избегать буллинга. Но в итоге Хелен, скрепя сердце, поставила в этих обсуждениях точку, напомнив Питеру, что воздерживающимся советуют всеми возможными способами «интегрироваться, интегрироваться и еще раз интегрироваться».

Такой подход, конечно, имел смысл и даже в целом работал, но полностью защитить от сплетен не мог, как не мог и гарантировать того, что одноклассники не станут искушать их детей или доставать их, доводя до приступа ОЖК.

И вот сейчас, в это утро понедельника, сплетни выбираются из своих окопов, приближаются и несут опасность.

Питер сидит в приемной, перелистывая почту и записи пациентов. При этом он слушает Элейн – женщину, чьи биологические процессы не могут нормально протекать без традиционного утреннего погружения в беды мира. Она беседует с одним из пациентов Джереми Ханта тихим тоном человека, предсказывающего скорый апокалипсис.

– Ужасно, конечно, что случилось с мальчиком из Фарли.

– Боже, да. Просто кошмар. В новостях даже рассказывали.

– Пропал, и все.

– Ну да.

– Поговаривают, что его убили.

– Да? В новостях сказали, что вроде бы речь идет о пропаже…

Элейн перебивает:

– Нет. Насколько я поняла, у него не было причин уходить из дома. Популярный парень. Спортсмен. Член сборной по регби, все такое. Моя подруга знакома с его мамой, и она говорит, что мальчик совершенно замечательный.

– Это просто ужас. Кошмар.

Зловещее молчание. Элейн поворачивается к Питеру, стул скрипит.

– Ваши дети наверняка с ним знакомы, доктор Рэдли?

Доктор Рэдли.

Он уже лет десять работает с Элейн, и все равно она упорно обращается к нему «доктор Рэдли», хотя он сто раз предлагал – и даже просил – называть его просто Питером.

– Не знаю, – слишком поспешно отвечает он. – Вряд ли.

– Согласитесь, доктор, это очень страшно. Особенно когда подобное происходит совсем рядом.

– Конечно. Но я уверен, он объявится.

Элейн его как будто не слышит:

– Вокруг столько всякого зла. Самого разного.

– Да, согласен.

Элейн как-то странно на него смотрит. Точно так же на него смотрит и пациентка – женщина с длинными сухими волосами, похожая на разжиревшую Мону Лизу в выцветшем разноцветном свитере. Он ее знает: это Дженни Краутер, она когда-то вела воскресные курсы по рукоделию в местном клубе. Семь лет назад она позвонила к ним домой и встревоженным тоном рассказала Хелен про куклу римского бога, сделанную Роуэном. С тех пор она перестала здороваться с ним при встрече, ограничиваясь только дежурной улыбкой, которую изобразила и в данный момент.

– Самого разного зла, – повторяет Элейн с нажимом.

Питер внезапно ощущает приступ клаустрофобии, почему-то подумав о заборах и оградах, которые Хелен рисует уже несколько лет. Они в тюрьме – вот почему Хелен все повторяет этот мотив. Вокруг них – тюрьма из пустых улыбчивых лиц и досужих сплетен.

Он отворачивается от них и видит на столе среди кучи исходящей корреспонденции для больницы толстый конверт. Кровь на анализ.

– Думаю, после такого хочется запереть детей в четырех стенах, да, доктор Рэдли?

– Ой, – отмахивает Питер, едва вслушиваясь в слова Элейн. – Так и параноиком стать недолго…

Звонит телефон. Элейн снимает трубку. Дженни Краутер, отвернувшись, садится на оранжевый пластиковый стул.

– Нет, – с дружелюбной серьезностью сообщает Элейн пациенту на том конце линии, – извините, но в неотложных случаях вам надо звонить с восьми тридцати до девяти… боюсь, вам придется подождать до завтра.

Элейн разговаривает, а Питер в это время непроизвольно склоняется к пухлому конверту, принюхивается и чувствует, как ускоряется биение его сердца, которое не ухает тяжелым тревожным молотом, а мчит стремительной адреналиновой рысью.

Поглядывая на Элейн, которая не обращает на него никакого внимания, он настолько незаметно, насколько это вообще возможно, сгребает конверт вместе с остальной почтой и уносит к себе в кабинет.

Первым делом Питер смотрит на часы.

Пять минут до следующего пациента.

Он быстро вскрывает конверт и достает пластиковые пробирки вместе с бледно-голубым бланком. Бланк подтверждает то, что уже сообщил ему собственный нос: эта кровь принадлежит Лорне Фелт.

И эта кровь притягивает его как магнит, почти в буквальном смысле.

Нет. Я не мой брат.

Я сильный.

Я воздержусь.

Он пытается и дальше делать то, чем занимается вот уже без малого двадцать лет. Пытается смотреть на эту кровь глазами врача и видеть в ней исключительно смесь из плазмы, белков, красных и белых кровяных телец.

Он думает о сыне, о дочери, и усилием воли кладет все три пробирки обратно в конверт. Он даже его заклеивает, но клапан раскрывается, едва Питер садится обратно на стул. Темная узкая щель конверта кажется входом в пещеру, где таится или вечный ужас, или вечное блаженство.

А может, и то, и другое.