Почти всю ночь Роуэн пишет стихотворение для Евы, которое не мог закончить уже несколько недель. Стих под названием «Ева, Ода чуду жизни и красоты» превратился в нечто вроде поэмы длиной в семнадцать строф и занял все свободные листы в блокноте формата А4.

И все же, хоть Роуэн и не спал, за завтраком он бодрее обычного. Сидит, ест свою ветчину, слушает радио.

Пока родители препираются за дверью, он шепчет Кларе:

– Я попробовал.

– Что?

– Кровь.

Клара широко распахивает глаза:

– И как тебе?

– Литературный зажим снят.

– А самочувствие?

– Сто отжиманий. Хотя обычно даже десять не получается. И сыпь прошла. И голова не болит. И чувства обострились – я прямо как супергерой какой-то.

– Да, знаю! Круто, правда?

Входит Хелен:

– Что круто?

– Ничего.

– Ничего.

Роуэн берет бутылку с собой в школу и садится с Кларой в автобус. Они видят, как Ева обгоняет их в такси. Она с заднего сиденья пожимает плечами и одними губами произносит: «Это папа».

– Как думаешь, он ей сказал? – спрашивает Роуэн сестру.

– Что сказал?

– Ну, что мы…

Клара беспокоится, что их могут услышать. Потом оборачивается.

– Что там у Тоби?

Роуэн видит Тоби на заднем ряду – тот общается с группой старшеклассников, изредка поглядывая на обоих Рэдли.

– Какая разница?

Клара хмурится:

– Это в тебе кровь говорит.

– А тебе не надо подкрепиться? А то ты что-то раскисла, – он указывает на свой рюкзак.

Она смотрит одновременно с жадностью и страхом. Автобус замедляет ход. За окном медленно проплывает уютный кремового цвета паб «Лиса и корона». Они доезжают до Фарли. До остановки Харпера. В автобус входят несколько учеников – они взволнованы известиями о драматическом исчезновении человека.

Роуэн уже видел подобное – два года назад, когда астматик Лео Фосетт умер прямо на школьном стадионе. Такое волнение люди испытывают, когда видят, как что-то рушится, ломается, и в таком волнении никто и никогда не признается, но оно пляшет в их глазах, когда они говорят о том, как им плохо.

– Нет, – отвечает Клара. – Потому что я не хочу. Господи, как ты вообще додумался взять это в школу. Надо соблюдать осторожность.

Роуэн снова пожимает плечами и смотрит в окно на нежный утренний туман, простирающийся над полем, как неподвижный дождь, вуалью окутывающий пейзаж. Несмотря ни на что, он счастлив. Несмотря на сомнения сестры, несмотря на Тоби и всех остальных. Он счастлив, потому что знает: меньше чем через час он увидит Еву.

И когда он и вправду видит ее на утренней линейке, чувства переполняют его. Обостренное восприятие делает запах ее крови таким отчетливым, таким ошеломительно сложным и многогранным. И этот запах здесь, рядом, на расстоянии укуса.

Может, дело в том, что Ева сегодня зачесала волосы наверх и открыла шею, но Роуэн осознает, что насчет самоконтроля он себя переоценил.

– Поэтому мы очень надеемся, – произносит миссис Стоукс с кафедры в передней части зала, – и каждый из вас, сидящих в этом зале, наверняка разделяет эту надежду, – что Стюарт Харпер благополучно вернется домой…

Он чувствует запах крови Евы. Это – его единственная реальность. Только ее кровь и предчувствие вкуса, который, как он уже знает, будет лучше всех вкусов в мире.

– …а пока мы все должны молиться о его благополучии и быть очень осторожными, когда выходим за пределы школы…

Он смутно осознает, что тянется все ближе и ближе к Еве, словно засыпая наяву. Но тут он слышит резкий кашель с приподнятой боковой площадки зала. Он поднимает голову и видит сестру, которая строго смотрит на него, выводя из транса.