На чистую воду вышли уже через десять минут. По сигналу старшего разведгруппы с левого берега дружно ударила миномётная батарея, отсекая преследователей от русла реки. Хлёстко и точно заработала мощная пушка «Буратино», стрельбу которого наводил квадрокоптер. Серого несли на руках двое крепких парней. Тот даже пару раз приходил в себя, стараясь найти глазами Немца. Потом притянул к себе голову несущего его бойца и прохрипел:
– Немец… Немец где?
– Немец? Немцев в сорок пятом похерячили, братан, – уверенно успокоил Серого боец.
– Ты не поня… – простонал Серый и потерял сознание.
Предложили помощь и Немцу, но тот только мотал головой и смотрел на часы, пытаясь вспомнить, зачем он запоминал время. Шёл последним, тяжело вытаскивая ноги из илистого дна, хватаясь за острые стебли камыша, чтобы не потерять равновесие. Неожиданно вспомнил, зачем запоминал время. Попытался догнать парней, несущих Серого, но сил не хватило.
– Жгут на ноге Серому… обязательно… Ослабить… через двадцать минут. Менту ногу обязательно… Ты понял меня, братан? – заглядывая в лицо разведчику, спрашивал Шиллер и, пошатываясь, шёл вперёд.
– Через десять минут будем на нашем берегу. Там врач, разберутся, – пробовали успокоить Немца казачки. – У тебя кровь, братишка. Зацепило, давай перевяжемся.
Но тот упрямо мотал головой и отмахивался, кивая в сторону Серого:
– Это не моя… Ментовская! Левую стопу что-то ломит, наверное, ботинок потерял.
На другом берегу, маскируясь в лесопосадке, их ждал БТР, переоборудованный под санитарную перевозку, и УАЗ «Патриот», обвешанный снаружи и внутри потрёпанными измочаленными бронежилетами. В этот день на линию соприкосновения «контрабандным» путём привезли корреспондентов нескольких ТВ-каналов. Настороженные мужики с кинокамерами, одетые в ещё ни разу не стиранную камуфляжную форму из военторга, и не к месту размалёванные девчонки с микрофонами, наряженные в новенькие кевларовые каски и броники, засуетились вокруг пахнущих болотом казачков. Те, понятное дело, натянули «балаклавы» по самые глаза и отвечали коротко, поглядывая в сторону командира. Молодые, здоровые, бородатые. А кому интересно снимать, как санитары срезают ножницами и ножами, пропитанную кровью и вонючей жижей одежду на израненном, чёрном от болотной грязи Сером? Да и что он скажет? А ничего он не скажет. Без сознания мужик. Правда, один пожилой дядька с камерой оттащил своего молодого коллегу от старшего группы разведчиков и, показав на Немца, сказал:
– Смотри, какой типаж! Весь в пулемётных лентах! Как матрос Железняк. Грязный, сволочь! А глаза… глаза какие. Фашист, чистый фашист. Персонаж! И главное – ни капли страха в глазах. А ведь пленный! Вон, на правом рукаве флажок украинский с волчьей мордой…
– Ну сними… Только близко не подходи к нему. И правда, взгляд психический какой-то, – посоветовал молодой продюсер, так и не вспомнив, кто такой матрос Железняк.
В санчасть Немец ехать всячески отказывался, сказав, что порезы от камыша он и сам зелёнкой зальёт. Но настырный военврач с хронически уставшим лицом, оценил его общее физическое состояние. Да и то, как Немец подпрыгивал и шатался при ходьбе, стараясь не наступать на левую ногу, вызывало обоснованное подозрение в серьёзной травме. Доктор по-отечески приобнял Артёма за подрагивающие от напряжения и усталости плечи, подвёл к люку санитарного БТР и, легонько подтолкнув, сказал:
– Дурак! Выспишься хоть, помоешься… на медсестричек посмотришь. Член когда в последний раз вставал? Давай, сынок, не кобенься. Кстати, а что это у нас под правой лопаткой? Ну-ка, ну-ка…
– Знаю… это не моя кровь, – попробовал отмахнуться Немец, но тут же почувствовал острую боль от жёстких пальцев военврача, просунувшего свою руку ему под бронежилет. – Чувствуешь железку… Чувствуешь? И я чувствую. Вот он… осколок. Под мышку залетел и в правой большой круглой мышце застрял, сволочь, – закатив глаза, радовался находке майор медицинской службы.
После обезболивающего укола, расслабившись на жёстком узком лежаке в «брюхе» санитарного БТР, Немец уснул. Он проспал всю дорогу, пока не приехали в расположение полевого госпиталя мотострелковой бригады. Их с Серым встречали возле «приёмного отделения» Камаз и Вера. Прапорщик, морщась от боли, ощупывал свою перемотанную бинтами большую узкоглазую голову, а вокруг него прыгал на одной ноге Вера, пытаясь увернуться от назойливого санитара. Их встречу «трогательной» назвать можно было бы с натяжкой, но внимание парни в свежепропитанных кровью бинтах привлекали. Со стороны, наверное, было странно наблюдать, как трое взрослых покалеченных мужиков, спотыкаясь и постанывая, тыкались друг в друга лбами, стоя у медицинской каталки, на которой лежал такой же четвёртый. Предметного разговора не было. Просто нужно было выговориться. Так… мололи всякую ерунду:
– Пацаны, а уши заново не вырастают? Щиплет, блин… – осторожно трогая бинт в районе обрезанного уха, постанывал Серый. – Немец, а ты чего за мной припёрся? Представляете? Оборачиваюсь, стоит…
– Витьку-ушастика осколком мины серьёзно зацепило, когда выходили. Надо бы присмотреть за парнем, чтобы не обижали. Вера этого хохла с километр на себе пёр. А сам с дырявой-то ногой… – качал подрагивающей перебинтованной головой Камаз.
– Я понял, почему меня тот укроп на болоте сразу не грохнул. Он меня перепутал, сука… Я куртку забыл снять. Иду через камыши… весь та… такой морской пехотинец. Они меня за своего приняли, – криво улыбнулся Немец, сдирая с правого рукава эмблему украинского флага с оскаленной волчьей мордой. – А ты, мент, будешь трындеть – в следующий раз сам будешь выбираться.
– А у меня в голове как будто что-то поскрипывает. И тяжелей вроде стала… Будто чё-то там лишнее. Боюсь, долбить череп будут. Иначе не достать, – поделился сомнениями Камаз.
– А я подождал, пока эти уроды ближе подъедут… окна в тачке открыты… жарко им. Ну, я прямо туда пару РГН и закинул, чтобы не потели. Красиво рвануло… – криво улыбнувшись, объяснил Серый.
– Я слышал, с того аэродрома только одна вертушка ушла. Остальные наши «Ураганами» накрыли прямо в ангарах. А тут ещё полный керосина топливозаправщик. Лунный пейзаж, короче. Ротный счастливый, аж светится весь! Наверное, уже Путину звонил… – балансируя на одной ноге, поделился добытыми новостями Вера.
– А тут эти черти… с бетера. По нашему следу шли, индейцы. Я от них рванул, но поздно… граната. Хорошо, на спину упал, а то б захлебнулся к ёб… – продолжал рассказывать Серый о своих похождениях.
– Дрон твой нашли. При посадке один винт сломался… А Михалыча в контрразведку сразу забрали. А там сюсюкать не будут. Смотрит на меня, бедолага, а у самого глаза как у кобеля перед кастрацией, – с определённой долей сочувствия поделился новостью Юсупыч.
Они бы так и стояли, держась друг за друга, но вышла строгая старшая медсестра с трофейной сигаретой «Мальборо» в пухлых губах и, выпустив из ноздрей породистый дым, крикнула дежурным санитарам:
– Этих двоих в душ и на стол. И снимайте с них всё к ёб… Всё, я сказала! Боже, а воняет как от вас, мужчины. А этих в третью и шестую… И не злите тётю Валю, мальчики!
Пока медсёстры и санитары растаскивали по палатам, процедурным и хирургическим кабинетам пациентов, мимо проехал УАЗ «Патриот», увешанный бронежилетами. И только один пожилой дядька с кинокамерой, увидев знакомые лица у палатки с красным крестом, всё снимал и кричал что-то, вываливаясь в открытое окно отечественного вездехода.
Как ни просили мужики, но группу раскидали по разным палатам, а потом и по разным госпиталям. По степени тяжести и характеру ранения, как говорится. «Повезло» только Немцу и Вере. Они были ранены в мягкие ткани, и переломы были закрытые. И после операций по удалению чужеродных железок разведчики проходили лечение и реабилитацию в одном госпитале. И лежали они в одной палате. Прапорщика Бикмурзина после стабилизации состояния перевезли в Ростов в Центральный госпиталь. Там и оперировали. Большой круглой голове Юсупыча сразу стало легче. Из неё не без труда достали два осколка, а третий трогать не стали. Говорят, оставили для московских коллег. Серого перевезли в Донецк. Осколки близко разорвавшейся ручной гранаты серьёзно повредили малую берцовую кость и надколенник левой ноги. Нужно было протезировать коленную чашечку. Спине тоже досталось, но большинство осколков принял на себя броник. Для него боевые действия, похоже, закончились. Оказав необходимую медицинскую помощь, отправили в Донецк и пленного украинского морпеха Витьку Дорошенко, указав в документах, что парень лоялен и может быть использован в интересах вооружённых сил РФ. Получается, что невредимым остался только командир роты обеспечения майор ВСУ пан Стефлюк М. М. Сберегли наши парни ценного «языка», прикрыв его собственными телами. Но его сейчас разбирали по косточкам и «препарировали» спецы из контрразведки СВО. Так что неизвестно кому больше повезло… на данном этапе.
Продолжалась вторая неделя лечения. Медицинское учреждение разместили в уцелевших зданиях бывшего детского спортивного комплекса, построенного ещё при товарищах. Вера уже выгуливал себя по территории госпиталя, опираясь на старый, перемотанный изолентой костыль, доставшийся ему «по наследству» от выписавшегося танкиста. Он быстро привык к своей «третьей ноге» и ловко маневрировал по коридорам лечебного заведения, подпрыгивая на одной ноге, как инвалид-кенгуру. У Немца дела были посложней. Видно, в открытую рану попала какая-то зараза из болота. Рана не хотела нормально заживать, гноилась. Её чистили и проводили необходимые процедуры. Из раны торчали дренажные трубки, не давая спать на спине и хоть как-то ограниченно передвигаться. Гипс был наложен на голеностоп левой ноги. Сломал-таки Немец конечность.
В четырёхместной палате отделения травматологии, переоборудованной из комнаты отдыха тренерского состава, проходили лечение три человека. Четвёртого выписали два дня назад с объявлением месячного отпуска для долечивания на родине. Мужик на радостях набухался и побуянил немного в местной «пирожковой» на вокзале, ровно за два часа до отправления поезда домой. «Отпускника» забрали в комендатуру и до полного разбирательства поместили на гауптвахту.
В палату заглянула молодая рыжеволосая санитарка с заспанными глазами и писклявым голосом объявила:
– Военные, все по коечкам. Через десять минут обход. Шиллер, а тебе систему сейчас поставят. В туалет сходи… часа три «капаться» будешь. И костыль… костыль спрячьте. Михал Петрович увидит – голову мне оторвёт, – как-то безразлично закончила прыщавая девчонка и, зевнув, закрыла за собой дверь.
– Такую голову не жалко, – вытаскивая из ушей миниатюрные наушники музыкального плеера, пошутил Вера. – Костыль ей не нравится… Вань, тебя когда отправляют? – спросил он у соседа по палате с загипсованными до пояса ногами.
– А хрен… Петрович обещал сегодня. А сегодня ж суббота… – многозначительно ответил сосед Ваня, будто это что-то решало. У Ваньки были множественные сложные переломы обоих задних конечностей. Связиста завалило в блиндаже после прямого попадания вражеской тяжёлой мины. Еле успели. Откопали с полным ртом земли. Два дня по-большому ходил чернозёмом.
Скрипнула дверь, и в палату, звякая о штатив прозрачными пузырьками, вошёл санитар Эдик. Эдик тоже был добровольцем, но по причине недобора живого веса в действующие войска его не взяли. Поэтому он помогал Родине как мог. Приносил штативы для внутривенных вливаний, уносил утки, брызгал хлоркой в туалете и махал тряпкой в палатах и столовой. За санитаром вошла старшая медсестра и, бегло глянув на своих подопечных, сказала:
– Шиллер, лёг ровненько. Левую ручку венками вверх. После завтрака в туалете был?
– Я не хочу, – тяжело вздохнув, пробурчал Немец.
– Ладно… – согласилась медсестра, прицеливаясь иглой системы для внутривенного вливания в мгновенно спрятавшуюся вену Шиллера. – Захочешь посикать, Маринку позовёшь, она тебе поможет писюльку в утку вставить.
– Тёть Валь…
Старшая медсестра молча проколола Шиллеру вену, постучала по прозрачным трубкам системы ногтём указательного пальца с облупившимся маникюром и, поправив на штативе толстый пузырь с лекарством, пошла на выход. Стоявший за её спиной Эдик протёр марлей свои очки и худощавой тенью пошёл следом. Но, открыв дверь палаты, тётя Валя неожиданно замерла, вглядываясь в глубину госпитального коридора. Потом, повернувшись к своему «придворному» санитару, мрачно спросила:
– Эдичка, это ты сказал этому здоровому идиоту так грязное бельё сортировать? Опять в прачечной будут ногами сучить и меня вспоминать последними словами!
– Валентина Герма… Что вы сразу… Я ему ничего… А он меня послал… – прижав руки к груди, отчаянно оправдывался санитар Эдик. – Попробуйте этому кренделю московскому… Он чуть что… Вы его кулаки видели?
Валентина Германовна круто развернулась в сторону «здорового идиота» и, заложив руки за спину и печатая шаг, пошла вперёд. Через три секунды все услышали:
– Цымбалюк, амбал недоделанный! Кто тебе сказал так бельё сортировать? Откуда ты взялся на мою голову, Цымбалюк? У вас в Москве все такие недоделанные? – кричала тётя Валя, стуча каблуками по ещё советскому протёртому линолеуму.
Что было дальше, никто не услышал, потому что Эдик плотно закрыл дверь в палату. Но вероятней всего, Цымбалюк послал и Валентину Германовну.
– Что вы все её тётей Валей зовёте? – усмехнулся Вера. – Бабе ещё сорока нет. Со спины посмотришь – не разношенная ещё. Немец, чего молчишь? Припух? Тебе что там, наркоту капают?
А Шиллер и правда молчал. Он лежал скорчившись, в позе эмбриона, тупо глядя, как в дозаторе капает раствор, заполняя трубку системы внутривенного вливания прозрачной жидкостью. Артём переваривал… Он «переваривал» всего лишь одно услышанное слово – «Цымбалюк». Сколько гадости и мерзости, сколько жути и ненависти ассоциировалось у Немца с этой фамилией. «А может, показалось? Может, этот самый гнусный Цымбалюк случайно всплыл в моём нездоровом сознании? Тогда с чего вдруг?» – ставил сам себе диагноз внезапно вспотевший от напряжения Артём.
– Э, парень… Ты чего? – встревоженно спросил Вера, глядя на побелевшее, покрывшееся холодной испариной лицо друга. – Больно? Где? Доктора позвать?
– Нет… Цымбалюк! Помнишь, я рассказывал? Спроси… спроси, как его зовут? – пытаясь приподняться, вымученным голосом попросил Немец.
– Цымбалюк? Это которого тётя Валя? Без проблем, – ответил Вера, доставая из-под кровати свою «запасную ногу».
Но в это время дверь в помещение бывшей комнаты отдыха резко открылась, и на пороге показалась старшая медсестра Валентина Германовна. Она быстро подбежала к Вере и одним коротким заученным движением уложила раненого на его штатное место, а «контрабандный» костыль затолкала глубоко под кровать. Потом, машинально постучав по пузырьку с лекарством на штативе у кровати Шиллера, умоляющим голосом сказала:
– Мальчики, у нас проверка… вернее, комиссия. Внезапная. Сплошь и рядом одни генералы! На начальнике госпиталя лица нет. Мы не знали… а они… Я вас очень прошу… Сюда идут. Шиллер, о тебе один генерал у Михал Петровича лично спрашивал… сама слышала. Натворил чего? Ох, что-то мне… Так… а что я ещё хотела?
– Тётя Валя, как Цымбалюка зовут? – каким-то незнакомым голосом задал вопрос Артём.
– Цымбалюка? Шиллер, ты что, не слышишь меня? – расстроенно ответила старшая медсестра и задумалась на секунду. – Серёжей… Серёжей зовут этого мудака. Мальчики, не подведите…
– Он… сука, – тихо произнёс Немец, расслабленно откинувшись на подушку. – Значит, тут всё и решим…
Но Артёма уже никто не услышал, потому что в это время в маленькое помещение попыталась войти целая группа военных с накинутыми на плечи белыми больничными халатами. Поместились четверо, остальные остались в коридоре, дисциплинированно выглядывая из-за спин вошедших начальников. Среди вошедших раненые узнали только начальника полевого госпиталя подполковника медицинской службы Тропинина.
Генералов было двое. Знаков различия видно не было, но взгляд, осанка, уверенность в движениях и жестах… Да и качество полевой формы, выглядывающей из-под белых халатов, подчёркивало статус военачальников. Четвёртым был моложавого вида адъютант с объёмным чемоданчиком в руке.
– Здравствуйте, товарищи! – бодрым уверенным голосом поздоровался первый генерал, стоящий на шаг впереди остальных.
Все четверо по очереди подошли к каждому раненому и поздоровались за руку, вполголоса пожелав скорейшего выздоровления.
– Лежите, ребята, лежите… – махнул рукой на дёрнувшегося Веру второй генерал, остановив свой взгляд почему-то на Немце.
Генералов не представляли. А может быть, просто забыли это сделать. Но скорее всего, большие начальники думали, что их породистые лица как анфас, так и в профиль просто обязан знать рядовой и сержантский состав армии РФ.
– А этот? – показав на пустую койку, спросил второй генерал у госпитального начальника.
– Выписан… – немного замешкавшись, смущённо ответил начальник госпиталя, который, конечно, был в курсе приключений пьяного «отпускника».
– Ну, что, парни, как здоровье, как лечение? Может быть, есть жалобы, пожелания? Решим все проблемы на месте, – уверенно-спокойным голосом обратился к раненым первый генерал.
– А меня сегодня в Москву отправят? Обещали… – неожиданно спросил Ваня, на которого два дня назад еле хватило запасов гипса в хирургическом отделении госпиталя.
– Михал Петрович… – засуетился начальник госпиталя, обернувшись к оставшимся в коридоре медикам.
– Сегодня… Младший сержант Заев Иван Николаевич отправляется сегодня. Список у меня, автобус во дворе, товарищ подполковник, – послышался из коридора голос начальника отделения травматологии. – Отправим после всего… этого…
– Слышали, Иван Николаевич? – улыбнулся генерал. – А теперь, дорогие товарищи, разрешите перейти к основной части, так сказать, нашего мероприятия. Нам с генерал-майором Журавлёвым по поручению министра обороны Российской Федерации выпала честь вручить высокие правительственные награды вам, наши герои.
Все присутствующие внимательно слушали речь генерала, и только один Вера заметил, как вжалась в подушку коротко стриженная голова Немца, а губы беззвучно прошептали:
– Бля… и тут нашли. Журавлёв…
Осмотревшись, адъютант положил свой чемоданчик на прикроватную тумбочку у кровати Вани Заева, открыл его и, достав синюю папку с двуглавым золочёным орлом на обложке, передал её главному начальнику. Генерал открыл папку, близоруко отодвинул её от лица, почти вытянув руки, и, повернувшись к кровати Ваньки Заева, начал читать:
– Указом Президента Российской Федерации за смелые и решительные действия, совершённые при исполнении воинского долга в условиях, сопряжённых с риском для жизни в ходе специальной военной операции на территории Украины, орденом Мужества награждается сержант Малашихин Анатолий Васильевич.
Сверив номер ордена с записью в орденской книжке, адъютант передал награду генералу для вручения. Произошла неловкая пауза, поскольку Ванька, слушая торжественную речь, смотрящего на него начальника, всё время отрицательно покачивал головой. А за спиной генерала негромко закашлял, прыгая на одной босой ноге, Вера.
– Служу России! – негромко и как-то не совсем торжественно сказал Малашихин, обращая на себя внимание наградной комиссии.
Поняв ошибку, генерал развернулся и, увидев улыбающегося Анатолия, держащегося для полной уверенности за спинку медицинской кровати, сделал шаг вперёд и, нисколько не смущаясь, вручил награду герою. Стоявшие в комнате по очереди поздравили орденоносца, пожав ему руку и пожелав бойцу здоровья и военной удачи. А в коридоре по чьей-то команде дружно зааплодировали подтянувшиеся к палате медработники и ходячие раненые. Тем временем адъютант передал генералу второй наградной комплект. Открыв папку, начальник, удивлённо приподняв брови, вполголоса прочитал:
– Шиллер…
Лежащий на боку с иголкой в вене, Немец, молча, приподнял руку, обозначив своё местоположение. На этот раз генерал поступил мудрее. Понимая, что Шиллер «привязан» к штативу для внутривенных вливаний тонкой трубкой системы, он сам подошёл к кровати так, чтобы его было хорошо видно и слышно. По-отечески улыбнувшись и зачем-то поправив подушку раненого, генерал негромко, но с чувством зачитал текст Указа президента РФ. Пристёгивать орден на пижаму лежащего было неловко, поэтому коробочку и Удостоверение к государственной награде генерал передал Артёму в свободную руку и, осторожно похлопав парня по плечу с торчащими из него дренажными трубками, негромко сказал:
– Родина гордится тобой, сынок. Поправляйся…
– Служу России, – краснея, ответил Шиллер, чуть оторвав голову от подушки.
То же самое сделали и остальные члены наградной комиссии. И только генерал-майор Журавлёв как-то по-свойски взял из рук у Шиллера коробочку с орденом и Удостоверение и положил всё это в ящик тумбочки. Потом, осторожно подержав руку Артёма в своей, наклонился и негромко сказал:
– Я, Шиллер, думал, ты так себе, а ты… ничего себе.
Громче и дольше всех ликовал, радуясь за друга, уже награждённый Вера.
– Слава герою – Немцу! – орал он, подпрыгивая на одной босой ноге.
– Немцу ура! – донёсся из коридора писклявый девичий крик.
Кто-то даже «Ахмат – сила!» крикнул в тон общего ликования. Генералы в недоумении переглянулись, вопросительно посмотрев на начальника госпиталя. Но тут кто-то негромко подсказал:
– Погоняло… позывной у него такой, товарищ генерал-лейтенант. Разведчики они.
Глава наградной комиссии немного замешкался и что-то сказал своему помощнику. Все поняли, что мероприятие пора заканчивать, и начальник госпиталя уже замахал на толкающихся в коридоре, чтобы расходились. Но тут адъютант достал ещё одну папку из своего чемоданчика и обратился к генерал-лейтенанту:
– Максим Петрович, у меня ещё один…
– На третьего? – кивнул головой генерал, с теплотой посмотрев в сторону поднявшего голову Заева.
– Нет. Опять на Шиллера, – открыв папку, ответил полковник. – Это летнее ещё, Максим Петрович. Награда пришла, а он на задании. Потом ещё что-то помешало… Наверное, опять на зада…
– Помешало… – возмущённо ответил генерал-лейтенант. – Всё вовремя делать нужно. Дорогие товарищи, имею честь сообщить…
– Максим Петрович, разреши мне… – принимая из рук полковника папку с текстом Указа, обратился к старшему по званию генерал-майор Журавлёв. – Извини, Артём Константинович, но такое, к сожалению, случается. Но главное, награда нашла своего героя. Итак… «Указ Президента Российской Федерации № 1662 от 26 июля 2022 года. За личное мужество и отвагу, проявленные при выполнении специального задания в ходе специальной военной операции на территории Республики Украина, наградить рядового Шиллера Артёма Константиновича медалью “За Отвагу”».
Закончив читать, генерал Журавлёв наклонился к Артёму и, открыв коробочку, показал награду. Потом как-то по-отечески положил свою большую тёплую ладонь Немцу на голову и негромко сказал:
– Такой и должна быть первая награда. У меня такая же. За Афган…
Артём, потрогав пальцем серебро легендарной медали, посмотрел в глаза генералу и невольно кивнул. На этом торжественное мероприятие в палате номер два травматологического отделения госпиталя закончилось. Прошло оно торжественно, но без пафоса и лишних слов. Уже на выходе генерал-майор Журавлёв обернулся и, посмотрев в глаза Артёму, негромко пообещал:
– Я зайду ещё…
Наградная комиссия неспешно перешла в другую палату, где выполнила свою почётную миссию ещё раз. А во вторую, гремя разболтанными колёсиками каталки, вошли сразу три санитара. Вернее, два санитара и одна санитарка Маринка. Парни сразу заходили вокруг кровати Вани Заева, по-деловому обсуждая, как лучше перекантовать эту загипсованную мумию с кровати на каталку. А Марина, достав из кармана халата большой целлофановый пакет, начала вытряхивать в него содержимое Ванькиной прикроватной тумбочки.
– Э, подруга, ты чего разошлась-то? – возмутился Заев, с тревогой наблюдая за девицей.
– Мужики, чего стоим, яйца мнём? Берите… – не обращая внимания на Ваньку, прикрикнула на санитаров Маринка. – Перевозят тебя, Заев. Автобус прямо к подъезду подали, тебя ждут, «тутанхамон» ты наш.
– Марин, слышь, Марин… – шёпотом позвал санитарку Шиллер. – А санитара Цымбалюка Серёгу можешь позвать?
Но планы Артёма нарушила тётя Валя. Шумно влетев в палату номер два, она для начала «перетянула» толстым резиновым жгутом поперёк спины ближнего санитара и злым шёпотом процедила:
– Если через пять минут Заев не будет привязан к полке в автоперевозке, я вас в Зыбино отправлю, идиотов безруких. Будете фрагменты из сгоревших танков выковыривать…
После короткого монолога старшей медсестры наполовину загипсованное тело Вани Заева было быстро и профессионально перекантовано с кровати на каталку. Раненый боец приподнялся на локтях и, прижимая к груди целлофановый пакет с личными вещами и документами, невесело сказал:
– Пока, пацаны. Поправляйтесь. Я, честно говоря, думал, что меня тоже… Тёма, медальку дашь поносить? Тёть Валь, так меня в Москву?
– Да ты не ссы, Ванька, – попробовал успокоить Заева прыгающий на одной ноге рядом с каталкой Вера. – Немца медаль почти полгода искала и нашла. Слышал, что генерал сказал? «Награда нашла своего героя». И твоя тебя найдёт!
– Да, Ванечка, в Москву! Прямо на этой старой развалюхе в столицу тебя и повезут. Вот только колёсики смажем, чтобы не скрипели, – донёсся из коридора насмешливый голос старшего прапорщика медицинской службы Валентины Германовны Лариной.
В столовой госпиталя за отдельным столиком сидели оба генерала и начальник госпиталя с заведующим травматологией. Время было обеденное, поэтому все четверо были сосредоточены на щах. После обеда генералы планировали ещё заехать в добровольческий батальон к кубанским казакам. Пришёл приказ на ротацию. Был запланирован отвод батальона на отдых и переформирование, но казаки вдруг упёрлись. Дословно:
«Пока жопу ляхам не надерём, с места не сойдём. Только АГСов подкиньте и наши БМП с ремонта верните, мы их сами до ума доведём». Говорят, на линию соприкосновения польских наёмников подвезли. Те оказались не робкого десятка, к тому же наглые и матерщинники лютые. Ну и давай наших казачков словесно обижать. Обозлились кубанцы, короче. Нужно было растолковать ляхам что к чему…
– Игорь Анатольевич, объяснишь, что это было во второй палате с награждением этого… – улыбнулся, придвигая ближе тарелку с гречневой кашей генерал-лейтенант.
– Шиллера… – подсказал подполковник Тропилин.
– Да, Шиллера, – насмешливо подмигнул коллеге генерал, щурясь от удовольствия после первой ложки гречки с тушёнкой. – Давненько вот так кашу… ложкой. Родственник, что ли?
– Не поверишь, Максим Петрович… угадал, – улыбнулся в ответ генерал Журавлёв, отодвигаясь от стола с кружкой томатного сока. – Кстати, Михаил Петрович, как там дела со здоровьем у моего зятя?
– Зятя? Ты сказал «зятя»? – поперхнулся кашей руководитель комиссии МО. – И, главное, молчит… Геройская у тебя семья, Игорь Анатольевич. Разведчик… пацан совсем. А почему не офицер? Ладно, расскажешь по дороге.
– Да вот так получилось. Кстати, пока он здесь геройствует, а государственные награды его найти не могут, моя дочка парню двойню родила. Артём ещё и не знает ничего, – немного смущаясь, пояснил Журавлёв. – Так что у Шиллера? Серьёзное ранение?
– Ранение, можно сказать, рядовое. Сквозное осколочное мягких тканей. Правда, немного правую лопатку зацепило, но это так… железо всё из него повытаскивали, – начал объяснять заведующий травматологией. – Левый голеностоп удачно собрали. Там перелом двух плюсневидных костей, трещины в ладьевидной и таранной костях, ну и надрыв малоберцовой пяточной связки. Но здесь особых сложностей не вижу. Осложнение у него с открытой раной. Их из болота чёрных привезли… Стоять рядом с ними невозможно было. Трупный запах… Видно, там на дне целое кладбище. Еле отмыли. От грязи-то отчистили, а вот стафилококк, видно, в открытые раны попал. Ну а дальше инфекция, абсцесс развился.
– Ну а проще? Когда парня моего на ноги поставишь? – нахмурил брови генерал Журавлёв.
– Проще… Как тут проще, товарищ генерал? Идёт воспаление тканей с их расплавлением. Образовалась гнойная полость… – мгновенно вспотев, продолжал докладывать военный хирург. – Боремся… вводим инъекционные лекарства… чистим.
– Победите? – перебил доктора вопросом генерал-лейтенант, успокаивающе глядя на Журавлёва. – А то, может, в столицу его перевезти?
– Так точно. Победим. Парень крепкий, организм молодой, иммунная система в порядке, – уверенно ответил Михаил Петрович.
– Максим Петрович, не против? Я к родственнику зайду, попрощаюсь, – встав из-за стола, сказал Журавлёв.
– Конечно, Игорь Анатольевич. Ты не спеши, а мы с товарищами поговорим о проблемах насущных, – ответил начальник.
Генерал подходил к палате, когда из неё, замешкавшись на пороге, вышли медсестра и санитар Эдик со штативом в руках. Только что закончили капать внутривенное лекарство Шиллеру и поменяли дренажные трубки в плохо заживающей ране. Артём пребывал в расстроенно-растерянных чувствах, потому что на вопрос: «Можно ли позвать в палату его “старинного друга” Сергея Цымбалюка?», Эдик ответил:
– А этого твоего друга отправили сопровождающим на медицинской перевозке. На передовой на мине «бетер» подорвался… короче, забирать раненых поехали.
Так что своего «родственника» Журавлёв увидел уже сидящим на кровати с подвязанной к шее правой рукой. По палате прыгал, стуча по полу костылём, Вера и возмущённо что-то доказывал Немцу:
– Ну, увидит он тебя – и что? Ты даже в пятак ему зарядить не сможешь! Я видел этого кабана. Больше центнера! Во – рожа!
– Ты за меня зарядишь ему костылём по этой роже… а я потом отдам, когда поправлюсь, – криво улыбнулся Шиллер. – Для начала хотел просто поговорить. Кто кому и сколько должен. Но Кирю я ему точно не прощу! Санитар, бля… Он и на суде говорил, что убивает исключительно бродячих собак, потому что считает себя санитаром общества. Я понял, Толян… Это он от суда в зону военных действий свинтил. Точно! Бабок заплатил… Слушай, похоже мы у одного адвоката консультировались! Есть такой Виктор Петрович… Ладно… подождём.
Увидев входящего в палату генерала, оба замерли и замолчали. Немец нервно заелозил по линолеуму босыми ногами, пытаясь найти под кроватью больничные тапки, чтобы встать. Но Журавлёв улыбнулся и, мягко положив руку на плечо Артёма, сам сел на кровать напротив. Потом повернулся к Вере и сказал:
– Малашихин, правильно?
– Так точно, сержант Малашихин, – подтвердил Вера, пристукнув об пол костылём.
– Сержант, ты же ходячий, – кивнув на костыль, улыбнулся генерал. – Ну, походи пока. А мы с Артёмом за жизнь поговорим. Не против?
– Да, пойду… Говорят, женскую палату открыли, – стуча костылём, запрыгал на выход Вера. – Пойду представлюсь, а то как-то невежливо.
– Врёт… к сёстрам пошёл… спирт клянчит, – глядя вслед Вере, тихо сказал Шиллер.
– Я всё слышу, Немец. Закладывать не по-пацански, – уже из коридора крикнул Вера, захлопывая дверь в палату.
С минуту оба сидели молча, думая каждый о своём. Наконец генерал нервно кашлянул в кулак и, кивнув на перевязанную правую часть туловища Шиллера, сочувственно спросил:
– Заживает?
Артём молча кивнул головой и неожиданно спросил:
– А вы же вроде в мент… виноват, в полиции служите, а здесь как?
– Да… в начале лета подал рапорт. Имею боевой опыт. Афган, Югославия, Абхазия, Чечня… Перевёлся в Росгвардию. Пока вот… в роли «свадебного генерала». Но обещают… – немного покраснев, путано объяснил своё присутствие Журавлёв.
– Понятно, – негромко ответил Шиллер, мельком взглянув на «тестя». – А Саша как?
– Саша? Саша нормально, молочко есть… – улыбнулся генерал.
– В смысле? – не понял намёка «папаша».
– А… извини, ты же не в курсе. Родила наша Сашенька. Двойню, как планировали. Парень и принцесса. Мальчишка – два шестьсот, а малышка – два четыреста. Ровно пять кило получилось! Представляешь? – эмоционально хлопнув себя по коленям, искренне засмеялся генерал. – Я прошлым летом сазана на пять кило поймал. Да…
Шиллер нервно зашевелился, попробовал встать, поморщился от боли и, осторожно поглаживая раненое плечо, вымученно прошептал:
– Родила… Как-то быстро всё… Саша… детки, как? Всё нормально, товарищ генерал-майор?
– Всё отлично, рядовой! Сашка поправилась быстро, она у нас девка здоровая… спортсменка. Ну, ты знаешь… Вы же с ней в спортзале познакомились? – нахмурил брови генерал. – Ребята мамку сосут, орут, в весе прибавляют. Памперсы не успеваем покупать. Я их буквально за пару недель перед командировкой из роддома забрал. После того как ты ей позвонил, она через пять часов и родила. Еле успели до роддома довезти. Полторы недели до срока не доходила. Врачи сказали – спазм на фоне эмоционального возбуждения… Ну, а возбудителем ты оказался.
– Понял… Это я тогда с трофейного телефона, с крыши пикапа… Короче, с правого берега речки, – досадливо махнув рукой, ответил Артём.
– Знаю… мои тут же пробили номер, – кивнул седеющей головой генерал.
– Извините… – виновато вздохнул, опустив голову Артём.
Возникла небольшая пауза. Артём ещё раз попытался встать, генерал вовремя подставил плечо, аккуратно поддержав «родственника». Убедившись, что парень уверенно ловит равновесие, Журавлёв улыбнулся и сказал:
– Думаю, нам нужно ближе познакомиться для начала. Журавлёв Игорь Анатольевич, папа Сашеньки и дед двойняшек… девочки и мальчика, в общем.
Вытерев о пижаму сразу вспотевшую ладонь, Артём протянул генералу «целую» левую руку и тоже представился:
– Шиллер Артём Константинович, пока не муж Александры, но… надеюсь исправить, так сказать… Папа двойняшек… девочки и мальчика.
– Позвоним? – неожиданно предложил Журавлёв, доставая из внутреннего кармана кителя айфон.
– Ку-куда? – глупо спросил Шиллер, чуть не выпав из госпитальных тапок. – А м… мо… можно?
Журавлёв надел очки и несколько раз дотронулся до экрана телефона своим толстым указательным пальцем. Через пару секунд морщинки на его лице разгладились, он прикрыл микрофон и, улыбаясь, сказал:
– Орут! Банда… Санька, привет… папа. Я сейчас тебе…
Артём взял айфон в левую руку, прислонил к уху и услышал сначала какое-то писклявое бормотание, а потом голос Саши:
– Пап, я тебя не слышу… связь какая-то сегодня… Па, я Тёмочку кормлю, а принцесска, видно, чувствует, и подпискивать начинает. Мама тут с ней хороводы водит. Ты когда домой?
– Саш, привет… Это я, Артём, – негромко сказал парень, умоляюще посмотрев на генерала.
Журавлёв улыбнулся и, кивнув, вышел из палаты. В коридоре, опираясь на свой легендарный костыль, на подоконнике сидел Малашихин и болтал похожей на валенок, загипсованной до колена ногой.
– И вас? – сочувственно спросил генерала сержант.
– И меня… – улыбаясь, ответил Журавлёв, доставая сигарету. – С дочкой разговаривают. Родила недавно… двойня.
– Поздравляю… Тут нельзя, – кивнув на медицинский плакат на стене, сказал Вера. – Артём волновался очень. Все уши про вашу Сашу… Не могу, говорит, дождаться, говорит… скучаю. А у меня тоже дочка. Верочка. И жена, между прочим, тоже Вера. Кстати, это у Немца второе ранение, ему отпуск положен, товарищ генерал, – с намёком подсказал Малашихин.
Шиллеру не сиделось и не стоялось, он медленно, как на лыжах, шаркал растоптанными госпитальными тапочками по протёртому линолеуму палаты от стены к стене, постукивая по полу загипсованным голеностопом. К левому уху он осторожно прижимал генеральский айфон. Между лопаток «журчал» пот, лоб блестел от испарины, а рот был полуоткрыт, что говорило о желании общаться. Но поймать паузу в длинном радостном монологе Сашеньки было невозможно.
– Тёма, я так боялась рожать… Был бы один, а тут сразу двое! Наперегонки! Толкаются! Представляешь? Я ору, мама орёт… Слышу, папа в предродовой уже кого-то расстрелять обещает… Тёма первый «прорвался», тоже орёт… Артём, так вы сейчас вместе с папой? Ты его не бойся, он у меня очень хороший… если его не злить, конечно.
– А я и не… Сашка, я так сча…
– Ты, главное, себя береги, Тёма. Мы с мамой по телевизору тут такое… Кстати, я по телику… Это же ты был? Да? Ты? Я сразу… Короче, папа мне запретил смотреть про спецоперацию. Включают телевизор только детские передачи смотреть, чтобы я не нервничала. Боятся, что молоко уйдёт. А у меня его… Хожу, как корова. Ой, Тёма, ты чего, сынок? Я тут Тёму кормлю, а он сиську выплюнул. Наелся, что ли? Ой, милый, извини меня, дуру. Совсем что-то я…
– Да что ты, Сань! Всё хорошо! Если бы ты только знала, как мне приятно всё это слышать. Саш, ты говорила, что Тёму… – наконец-то смог сказать несколько фраз новоиспечённый папаша. – Ты мальчика Артёмом назвала?
– Да, любимый! И не спорь, пожалуйста. Я так решила… Если ты будешь со мной, то у меня будет два Тёмы. А если нет, то всё равно у меня Тёма останется, – прошептала Сашенька тоненьким голоском и тихо заплакала.
– Ну что ты такое говоришь? Конечно, я с тобой, я с вами, Сашка! Я тут много чего передумал. Так получилось, что времени свободного… А как девочку назвали? Ты говорила – принцесса… – быстро-быстро тараторил Шиллер, боясь, что его опять перебьют.
– Это дед её так называет… папа мой. У неё волосики золотистые. Нет, малышку пока никак не назвали. Я хочу, чтобы ты её назвал. Как ты хочешь, Тёма?
В это время дверь в палату приоткрылась, и появилось встревоженное лицо Малашихина. Шутливо проведя себя по горлу большим пальцем, он сделал страшные глаза и сказал:
– Немец, к тебе тётя Валя рвётся. Уколоть тебя хочет. Говорит, ты у неё последний, а её к дежурному по госпиталю вызывают. Генерал уже ей свой погон показал, не помогает. Боюсь, пострадает твой родственник!
– Вера! – нервничая, крикнул Артём, махнув на друга рукой, чтобы не мешал.
– Вера? А мне нравится… Ой, какое имя замечательное! Верочка! Мама, мы с Тёмой решили нашу принцессу Верочкой назвать. Тебе тоже нравится? Как? Вероника? Тёма, мама предлагает Вероникой, – радостным голосом объявила Саша.
– Вероникой? Да я, собственно… А может… – как-то неуверенно промямлил Немец. – Ну, Вероникой так Вероникой. Да, мне тоже очень нравится! Принцесса Вероничкой у нас будет! Артём Артёмыч и Вероника Артёмовна! – обрадованно закричал в трубку отец двойняшек.
Дверь палаты широко открылась, и в помещение быстрым шагом вошла тётя Валя с блестящим подносом в руках. За ней попытались пройти двое мужчин, но старшая медсестра так на них посмотрела, что мужики замерли у порога.
– Шиллер, на живот… раз, два. К инъекции приготовился! Трусы, так и быть, сама тебе сниму, – пошутила тётя Валя.
– Тётя Валя… – закатив глаза, упал лицом в подушку Шиллер, прижимая к уху телефон.
Сделав укол, тётя Валя с удовольствием шлёпнула Шиллера по упругой молодой заднице и, сверкнув очками на моложавого генерала, побежала в «приёмный покой». В кабинете дежурного по военному госпиталю она неожиданно увидела и начальника госпиталя подполковника Тропилина. Тот держал в руках журнал для телефонограмм и с мрачным видом читал только что полученную. Дочитав, кивнул старшей медсестре и, протягивая ей журнал, коротко сказал:
– Читай… твои. Прими искренние, Валя…
Предчувствуя что-то нехорошее, тётя Валя двумя руками нерешительно взяла журнал, и начала читать пять минут назад переданный текст: «В 15:36 мск в районе пгт Красные воды в результате обстрела ВСУ произошло прямое попадание мины 122-го калибра («Град») в медицинский микроавтобус (гос. № 1243 АН). В результате прямого попадания конструкция машины была полностью разрушена, машина загорелась. На месте погибли военфельдшер старший лейтенант Голикова М. И., водитель-санитар Ларин Е. И. и санитар, рядовой Цымбалюк С. И. В медицинской перевозке также погибли четверо раненых, переданных сотрудникам госпиталя санинструктором нашей части. Прошу выслать транспорт для перевозки тел. Начальник штаба батальона».
Водитель-санитар, рядовой Ларин Женя был старшим сыном тёти Вали. В этом году Женька окончил школу и сдал на права. А в начале августа мальчишке исполнилось восемнадцать, и он побежал в военкомат подписывать контракт в действующую армию. Валентина забрала «вояку» к себе, думала, убережёт…
За столом в столовой полевого госпиталя сидели два молодых человека в казённых пижамах, неторопливо бряцая ложечками о края стаканов с чаем. Они на ужине были последними. В двух метрах от их столика возил шваброй по полу санитар Эдик. Нет, он не подслушивал, он молча злился. Именно от этих неторопливых пациентов зависело время окончания сегодняшнего рабочего дня медицинского работника низшего звена.
– Как там твои пацаны? – улыбнувшись, спросил Вера, показывая Эдику кулак, чтобы тот не отсвечивал.
– Не пацаны… – нахмурив брови, поправил Немец, – а пацан и пац… принцесса.
– Я буду рапорт на краткосрочный отпуск писать. Типа реабилитация после ранения, – свирепо глядя в очки Эдику, тихо сказал Малашихин. – Мне тут один очкарик подсказал.
– А чё, так можно? – округлил глаза Шиллер.
– А тебе тесть ничего не говорил?
– Нет…
– Значит, уже начальник госпиталя скажет, – уверенно ответил Анатолий. – Тебе сколько до конца контракта? Не помнишь?
– Два с половиной месяца, а что?
– Уже не вернёшься… – допивая чай, покачал головой Вера.
– Это почему? – подозрительно посмотрев на товарища, спросил Немец.
– По кочану… Смысл? – насмешливо спросил Вера.
– Ну как… Через два с половиной месяца это всё явно не закончится, – подыскивая слова, пожал плечами Немец. – Кому-то же нужно закончить? Ну, вот мы с тобой… Как считаешь? А? Вер?
– Мы, не мы… Без тебя закончат, – махнул рукой Вера, отвернувшись.
– В смысле? – неожиданно повысил голос Немец. – А ты?
– В коромысле…. А что я-то? У меня другое, – пытаясь вилкой почесать ногу под гипсом, уверенно ответил Малашихин. – Ты у нас кто? Ты у нас, Тёма, артист. К тому же, понимаешь, студент ещё. А я? Я, Тёма, профессиональный военный. Разницу чувствуешь?
Услышав сарказм в словах друга, Артём, шумно сопя, молча, достал из кармана пижамы две коробочки с государственными наградами, с которыми уже не расставался, и аккуратно положил их на стол. Предчувствуя нестандартное развитие событий, замер, вытянув свою длинную шею, Эдик.
– Чувствую… А ты? – нервно шлёпая по кафелю разношенной госпитальной тапкой, задал свой вопрос Шиллер.
– Аргумент… – кивнул головой Вера и, достав из кармана пижамы стограммовый пузырёк медицинского спирта, кивнул в сторону двери. – Думаю, это стоит обсудить… коллега. Эдик, хлеба принеси…
– И похрустеть чем-нибудь, – кивнул стриженой головой Немец.
Через двенадцать дней из полевого госпиталя были выписаны сержант Малашихин Анатолий Васильевич и рядовой Шиллер Артём Константинович. Свою подпись в документе о выписке заведующий травматологическим отделением поставил с особым удовольствием. Потому что с выпиской сержанта Малашихина должна была прекратиться хроническая недостача этилового спирта в отделении. А приказом начальника штаба отдельной моторизованной бригады оперативного назначения вышеперечисленным военнослужащим был объявлен кратковременный отпуск сроком на сорок пять суток для проведения медико-психологической реабилитации в медицинских учреждениях МО по месту постоянного жительства.
Прощались на перроне железнодорожного вокзала Ростова-на-Дону. Малашихин уезжал в Волгоград к жене Вере и дочке Верочке, а Шиллер отправлялся в столицу… где его тоже ждали. Отдавая проводнице свой посадочный билет, Толик кивнул в сторону перрона, привлекая внимание Артёма. Таких «пятнистых», как они, на вокзале областного центра хватало. В камуфляжной форме разных оттенков и покроя, с ранцами и рюкзаками за плечами, по переходам и перронам вокзала передвигались военные люди. Кто-то перемещался организованными группами, но в основном молча, глядя себе под ноги, топали одиночки.
Но один выделялся… Среднего роста, среднего возраста, среднего телосложения, с объёмным синим «неуставным» рюкзаком за спиной. Пассажир шёл по второму перрону, у которого стоял поезд «Ростов-на-Дону – Астрахань», не обращая внимания на лужи после вечернего дождя. Он неспешно и чуть пошатываясь продвигался вдоль состава, иногда мельком посматривая на нумерацию вагонов поезда. Через каждые десять-двенадцать шагов военный подпрыгивал, шумно шлёпая берцами по мокрому асфальту, чтобы вернуть на место сползающий со спины рюкзак. Когда парень подошёл ближе, Вера чуть слышно присвистнул и прошептал:
– Не повезло…
«Среднее телосложение» младшего сержанта оказалось «разукомплектованным». Правый рукав камуфляжной куртки был завёрнут выше локтя, указывая на отсутствие конечности. Правый глаз (вернее, то место, где должен был быть глаз) было прикрыто марлевым тампоном, который держали несколько полосок потемневшего от пота медицинского пластыря. А вся правая щека от переносицы до уха и подбородка была перечёркнута, видно, ещё совсем недавно зарубцевавшимися багровыми шрамами. Подойдя ближе ко входу в вагон номер девять, парень, кивнув в сторону проводницы, спросил у Веры:
– Вы к телу крайние, пацаны?
– Нет, проходи… – сделав шаг в сторону, ответил Малашихин.
Сержант улыбнулся левой стороной лица, подмигнул влажным левым глазом Артёму и пару раз подпрыгнул, стараясь сбросить со спины свой ядовито-синий рюкзак. Вера среагировал и попытался придержать соскальзывающий рюкзак за лямку, но инвалид, ловко перехватив свою ношу, насмешливо сказал:
– Не-не… я сам… сам. Надо ж учиться жить с одной…
– Ты в Астрахань, сынок? – рассматривая проездные документы из воинской кассы, спросила пожилая проводница.
– Точно так, девушка! – дыхнув свежим перегаром, ответил сержант.
– Какая я тебе… – попробовала обидеться женщина, возвращая билет.
– Ты не обижайся, девушка! Я теперь на мир совсем другими глазами смотрю. Глазом… – весело поправил себя балагур с одной рукой. – Весь мир у меня теперь пополам делится. И твой возраст тоже… Не обидел? В Центр пластической хирургии еду. Обещают глаз по цвету подобрать и морду лица отшлифовать. С рукой понятно… А вы, мужики?
– В отпуск… Под Бахмутом? – наугад спросил Шиллер, кивнув на пустой рукав.
– Соледар… мать его, – махнув пустым рукавом, ответил бывший штурмовик. – Крест, в смысле, Геннадий… Гена, – протянув левую руку, представился он.
– Вера… Немец… – по очереди пожав Кресту левую руку, представились парни.
– Ладно, в вагоне поговорим, – забрасывая свой рюкзак на площадку тамбура, криво улыбнулся Крест. – Не помогать, пацаны… сам я, сам.
Дождавшись, пока Гена, толкая впереди себя синий рюкзак, скрылся в вагоне, Вера покачал головой и негромко сказал:
– Крест… надо ж было придумать. Совсем не в тему.
– Мальчики, кто едет? Три минуты… – встав на первую ступеньку лестницы вагона, предупредила проводница.
В динамике, висевшем на опоре перрона колонки, что-то щёлкнуло, и робот голосом тёщи Гитлера сообщил:
– Внимание! Скорый поезд номер сто пятьдесят один «Анапа – Москва» прибывает на второй путь. Стоянка поезда двенадцать минут. Время отправления: ноль часов двадцать одна минута. Нумерация вагонов с головы поезда.
– Твой? – коротко спросил Вера.
– Мой, – ответил Немец.
– Ну, иди, а то пока доковыляешь… инвалид, – насмешливо кивнув, сказал Анатолий.
– Сам ты… – улыбнулся Артём, протягивая руку.
Прощались парни недолго. Между ними давно уже было всё обговорено. Где, когда и во сколько они встречаются через сорок суток отпуска. Пять суток Вера планировал провести с родителями в Луганске. Ну и Немца уговорил познакомиться со стариками. Придержав руку друга, Шиллер неожиданно оживившись, вспомнил:
– А я, между прочим, из-за тебя дочку Верой назвал. В курсе?
– Ну, тогда не «из-за тебя», а в честь меня, – засмеявшись, ответил Вера. – Подожди… Это что же получается… Если я сейчас в отпуске постараюсь и Верка моя «округлится», а в итоге получится мальчик… Мне что теперь… сына Немцем назвать придётся?
Такого безудержно-жизнерадостного здорового и счастливого мужского смеха двух военных с боевыми наградами на груди железнодорожный вокзал Ростова-на-Дону не слышал с мая 1945 года.