Верхом на жеребце, накрытом кольчужной попоной, Канте ехал по затопленным развалинам нижнего Кисалимри. За ним следовали два ряда вооруженных всадников – королевских гвардейцев. Лица их почти полностью прикрывали серебряные кольчужные вуали, над которыми виднелись лишь суровые глаза.

Кроме того, Канте сопровождала пара паладинов на закованных в броню боевых конях. Впереди отдельно от всех ехал знаменосец, высоко подняв черный флаг с изображением скрещенных золотых мечей клашанского герба.

Рядом с Канте рысил и Рами. Обычная жизнерадостность принца заметно приутихла при виде разрухи и опустошений вокруг.

– До чего же неуместное зрелище мы наверняка сейчас собой представляем, – пробормотал Канте, бросив взгляд на своего спутника.

На Рами было богатое одеяние геригуд, расшитое золотом и серебром, которое сверкало в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь пену высоких облаков. Канте был облачен схожим образом, только голову его вдобавок венчал серебряный обруч. Сейчас он предпочел бы, чтобы оба были закутаны в плотные плащи, находя их роскошное облачение отвратительным в этой мрачной обстановке.

– Таковы уж наши роли, – с усталым вздохом отозвался Рами. – Быть ярким обещанием в эти блеклые времена.

«Блеклые» при данных обстоятельствах было едва ли подходящим определением.

По мере продвижения кортежа копыта лошадей то и дело шлепали по глубоким лужам, оставшимся после приливной волны, обрушившейся на нижний город два дня назад. В ноздрях прочно засели запахи соли и гниющих водорослей, разбавленные зловонием мертвечины. К необычайно высоким приливам в этих краях уже начали понемногу привыкать, но эта поистине гигантская волна, вызванная мощным землетрясением, накрыла всю прибрежную часть города, круша портовые причалы и проламываясь сквозь дома и парки. Погибли сотни людей, и во много раз больше было ранено или покалечено.

Среди обломков угрюмо бродили люди, пробираясь сквозь наметенные потоками воды груды мусора. Большинство встречных были одеты в балахоны биор-га низкорожденных, скрывавшие их лица, как будто плотные вуали могли хоть немного смягчить вид разрушений. Однако попадалось и много имри с неприкрытыми лицами, страдания и скорбь которых были видны всем.

Проезжая по какому-то переулку, Канте заметил длинный ряд накрытых простынями тел, над которыми с мерцающими в полумраке зажженными свечами в руках стояли на коленях скорбящие. Он до боли стиснул челюсти от отчаяния, понимая, что все это всего лишь первый предвестник того, что ждет мир с приближением обрушения луны.

Подняв взгляд, Канте еще больше насупился при виде висящего в небе источника всех этих разрушений.

До него доносились обрывки слов на различных клашанских диалектах. Бо́льшую часть он так и не сумел разобрать, однако смысл был ясен, особенно когда эти слова сопровождались целованием больших пальцев, которые затем поднимались к небу. Пострадавшие молили богов о благословении, которое, как свято верили многие из низкорожденных, исходило от тех, кто восседал на императорских тронах.

Рами то и дело поднимал руку в ответ, но Канте так и не смог заставить себя последовать его примеру, даже когда тот бросил на него суровый взгляд.

«Будь это в моей власти, я и так даровал бы им все блага, о которых они молят».

Вместо этого Канте намеревался делать то, что было ему по силам.

Эта вылазка за пределы императорского дворца преследовала сразу несколько целей: оценить масштабы ущерба, поддержать моральный дух народа и дать понять пострадавшим, что о них не забыли. Сразу за императорским кортежем следовала вереница повозок, нагруженных всяческими припасами, едой, целебными бальзамами и алхимическими снадобьями для раненых.

Канте также надеялся, если позволит время, посетить проект Тихана на берегу залива. Отведенная под него прибрежная территория была огорожена высокой прочной стеной, надежно защищающей каналы и строения внутри.

«Если б только то же самое относилось и к остальному Кисалимри…»

И все же Канте допускал, что, может, боги и вправду благословили их в этом отношении. Потерять сейчас плоды трудов Тихана было бы смерти подобно.

С седла своего жеребца Канте заметил, что кое-где в лужах и сточных канавах до сих пор плавают сухие лепестки и увядшие бутоны, оставшиеся после празднования дня летнего солнцестояния десятью днями ранее, когда весь Вечный Город был украшен яркими букетами и увит цветочными гирляндами. По всему городу торжественно провезли гигантские статуи всех тридцати трех клашанских богов, полностью выполненные из цветов.

Теперь их лепестки служили лишь для того, чтобы проводить мертвых в последний путь.

Эти плывущие по сточным канавам цветы, увядшие и размокшие, напомнили Канте и о неумолимом течении времени. Прошел уже месяц с тех пор, как было принято решение нанести удар по Халендии, чтобы попытаться захватить Элигора и раскрыть хранимую им тайну.

«А у нас еще столько всего не сделанного…»

По всему огромному городу Парус, Крыло и Щит вовсю готовили свои войска к предстоящей войне, стараясь не выдавать своих истинных намерений – все должно было выглядеть как обычные учения. Однако, несмотря на весь режим секретности, в северном королевстве наверняка уже возникли определенные подозрения.

– Мы на месте, – наконец объявил Рами, выпрямляясь в седле.

Привстав в стременах, Канте оглядел обстановку за развевающимся в голове процессии знаменем.

Впереди открылась широкая площадь, вымощенная булыжником, одна из самых крупных в этом затопленном уголке Кисалимри – достаточно большая, чтобы вместить тысячи людей. Выбросив из головы все посторонние мысли, Канте приготовился к тому, что вскоре должно было здесь произойти. Он уже пытался отговорить остальных от этой затеи, но к его мнению, как обычно, не прислушались.

Принц оглянулся на вереницу всадников и повозок, сосредоточившись на закрытом экипаже, запряженном двумя крепкими лошадьми – который на первый взгляд мало чем отличался от множества остальных. Только вот таился в нем один сюрприз, за которым сейчас присматривали Фрелль, Пратик и здоровяк-паладин Регар, чьи раны после покушения на Аалийю в прошлом месяце уже практически зажили.

Эта карета являла собой еще одну причину посещения пострадавшего от наводнения района, которая должна была до последнего момента оставаться тайной. Однако полностью скрыть эту тайну, как видно, так и не удалось.

Направляясь к площади, Канте то и дело слышал благоговейный шепот «Ил’лан Рас!», обращенный к той единственной, которая, как надеялись собравшиеся, скоро появится здесь и осияет их своим благословением.

К Просветленной Розе.

– Перестань пялиться, брат мой! – прошипел ему Рами. – Иначе ты все испортишь.

Канте чуть пришпорил коня, когда кортеж въехал на площадь. Вереница лошадей, людей и повозок чуть ли не полностью заняла это открытое пространство, вливаясь на него с громким стуком копыт и грохотом колес по булыжной мостовой. Процессия двинулась по кругу, в конце концов окружив передние кареты, а в первую очередь одну из них. Та остановилась перед высоким каменным помостом – древним сооружением, которое пережило наводнение, надежно заякорившись прямо на самой середине площади.

Рами и Канте подъехали поближе.

Знаменосец передал свое знамя паре рыцарей, стоявших на возвышении. Тот, что повыше, воткнул древко в просверленное в камне отверстие и отступил назад. Флаг гордо развернулся на ветру с залива, сияющего мерцающей синевой за рядами лавок и домов, выстроившихся вдоль берега.

Наконец дверца кареты открылась. Первым из нее выбрался Регар, склонив свою крупную фигуру. Затем он протянул руку к дверце, и из-за нее показалась стройная фигурка, облачение которой затмевало своим блеском наряды Рами и Канте, вместе взятых. Хотя в данный момент это пышное одеяние было скрыто под тонкой вуалью из серовато-серебристой ткани, укутывающей ее с головы до пят. И все же золото и серебро мерцали из-под этого покрова приглушенными бликами, обещая скорую радость и ликование.

Голоса собравшихся на площади зазвучали все громче и жарче: «Ил’лан Рас… Ил’лан Рас… Ил’лан Рас…» Регар повел свою подопечную вверх по ступеням, где та встала под знаменем.

Канте остался в седле, не желая как-то смазать впечатление от этого действа – хотя не то чтобы это ему удалось бы даже при всем желании. Он обвел взглядом толпу, которая на глазах увеличивалась. Люди роились уже даже на боковых улицах и в переулках, стекаясь со всех сторон по мере того, как весть о происходящем разлеталась все шире и шире. Вскоре сотни людей превратились в тысячи. Призывы к Аалийе становились все громче и сопровождались более пронзительными мольбами со множеством целований больших пальцев и протягиванием рук. Это лишь побуждало других делать то же самое – особенно когда с каменного возвышения милостиво поднялась тонкая рука, прикрытая полупрозрачной вуалью.

Крики, в которых звучали ожидание и надежда, уже разносились далеко за пределами площади. Повсюду в воздух поднимались воздетые к небу большие пальцы.

И тут на самом краю площади в воздух высоко взметнулась целая туча огненных стрел.

Рами, похоже, тоже это заметил и резко развернул коня в сторону угрозы.

Канте констатировал очевидное, ничуть не удивленный и оттого еще более несчастный:

– Ну вот, начинается…

* * *

Фрелль так и сжался, когда за стенками кареты послышались истошные крики. Придвинувшись к маленькому окошку, он выглянул наружу. Буря огненных стрел зависла прямо над помостом, поднимаясь со всех сторон площади.

Толпа, собравшаяся за пределами кольца имперских всадников и гвардейцев, в панике бросилась бежать, пытаясь покинуть площадь. Многие же просто пригнулись, оставаясь на месте – достаточно точно определив траекторию стрел, чтобы понять, что целились не в них.

И тут шквал пылающих стрел наконец обрушился на помост. Стальные наконечники искрили, отскакивая от камня. Древки разлетались на огненные щепки.

Пратик тоже сунулся к окошку, оттеснив Фрелля.

– Аалийя?

– Цела и невредима, – доложил тот. – По крайней мере, на данный момент.

При первых же признаках угрозы в воздух взлетели высоко поднятые щиты. Паладин Регар держал самый большой из них, прикрывая свою подопечную. Стрелы ударялись о сталь и рикошетом отскакивали в сторону.

– Я ведь всех предупреждал, что это глупая затея, – сказал Фрелль. – Мы подвергли Аалийю ненужному риску.

– На этом настояла сама императрица. Чтобы вселить в народ надежду, она решила, что…

Пратик инстинктивно пригнулся, поскольку на острие атаки оказался уже их собственный экипаж. Стрелы колотили по крыше, но ни одна не пробила сталь, которой эта обычная на вид карета была обшита изнутри.

– Нужно поскорей убрать Аалийю с площади, – прошипел Фрелль.

Это стало еще более ясно, когда со всех сторон донесся оглушительный рев. Огромная толпа вооруженных людей, человек триста или даже больше, хлынула на площадь с близлежащих улиц. Они проталкивались сквозь съежившуюся толпу низкорожденных, не обращая внимания на тех, кто преклонил колени в знак покорности, и направляясь к помосту. Нападавшие закутались в плащи и закрыли лица; на некоторых были кольчуги или панцири, на других – просто дубленая кожа или грубая ткань. Хотя у всех на рукавах красовались повязки с изображением пары черных мечей, перекрещенных поверх золотых крыльев.

Символ принца-предателя Мариша.

Налетчики врезались в кольцо всадников и гвардейцев, орудуя мечами, молотами, копьями и секирами. Площадь наполнилась звоном стали, стуком копыт, яростными воплями и мучительными стонами раненых. Грохот оглушал, но продолжался недолго. Имперские гвардейцы, которые значительно уступали нападавшим в численности, были быстро подавлены – либо убиты, либо ранены, либо поставлены на колени. Лошади без всадников галопом пронеслись сквозь кровавую бойню.

Вскоре море мечей и пик, окруживших помост со всех сторон, уже угрожало тем, кто остался на этом каменном острове. При первом же залпе стрел Рами и Канте вместе со своими паладинами бросились защищать этот бастион, и теперь все они оказались в ловушке.

Откуда-то сбоку громыхнула громовая команда:

– Стой!

На площадь верхом на черном жеребце въехала какая-то высокая фигура – в полных императорских доспехах, отполированных до зеркального блеска. Держа в одной руке обнаженный меч, а в другой поводья, она двинулась к помосту прямо сквозь запрудившую площадь испуганную толпу. Путь ей расчищали несколько рыцарей в доспехах и с такими же повязками на руках, как у их предводителя.

– Принц Мариш, – с явным презрением пробормотал Пратик.

Фрелль сжал кулак.

– Наконец-то этот ублюдок показал свое истинное лицо!

Мариш остановил своего скакуна возле самого каменного возвышения, бросил поводья одному из своих сопровождающих, а затем снял шлем, обнажив свирепую улыбку. Голова у него была обмотана черным шелковым платком – вероятно, скрывая то, что пострадало от огня прошлой зимой. И все же несколько сморщенных волдырей и шрамов от ожогов заметно портили лицо, носящее те же фамильные черты, что и у Аалийи с Рами.

Взгляд Мариша нацелился на тех, кто застрял на помосте, – в первую очередь на закутанную в длинную вуаль фигуру, охраняемую со всех сторон.

– Дражайшая сестричка, ты достаточно долго сидела на своем украденном троне. Пожалуй, тебе не следовало покидать его в этот день.

Прежде чем последовал какой-то ответ, Канте шагнул вперед, высоко подняв свой меч.

– Тебе сейчас нужно озаботиться не одним только троном, принц Мариш. Я вызываю тебя на поединок, клинок к клинку, чтобы ты показал, чего на самом деле стоишь.

Фрелль лишь застонал. Клашанец был на треть тяжелей Канте, на голову выше и позади у него были многие годы военной подготовки.

Фрелль был готов проклясть своего бывшего ученика.

«Да что же ты творишь?»