Когда Даал плюхнулся на спину Баашалийи где-то чуть позади седла, Никс пришлось ухватиться покрепче. Его прыжок отбросил их еще глубже в ущелье. Под брюхом у Баашалийи стремительно пронеслись острые камни, задев пушистый мех, некоторые глубоко порезали кожу.

Никс поморщилась, и сама ощутив его боль.

Освободившись от веса Даала, Пиллар сразу поднялся чуть выше – словно летучий пузырь, с которого сбросили балласт, – и Хеффа увлекла его вперед прямо над головами седоков скользящего над самым дном ущелья Баашалийи.

Когда пространство наверху очистилось, Никс отвела Баашалийю от острых камней и оглянулась себе за спину, чтобы проверить, как там Даал. Его ноги, согнутые в коленях, были расставлены в стороны, руки вцепились в крепления ее привязного ремня. Ей хотелось, чтобы эти руки обхватили ее за талию, однако Никс знала, что сейчас нельзя ни на что отвлекаться.

Хеффа летела впереди, энергично взбивая крыльями воздух. Пиллар не отставал, находя в себе достаточно сил, чтобы позволить связывающей их веревке то и дело слегка ослабевать, хотя и не всегда.

Однако Никс понимала, что это ненадолго – в конце концов Пиллару все равно понадобится поддержка в виде этой веревки. И это было не единственной ее заботой.

Даал высказал эту озабоченность вслух:

– Мы по-прежнему продвигаемся слишком медленно.

Никс подняла взгляд на нависшую над ними тень буканира. Она надеялась, что, освободившись от своей ноши, Пил-лар полетит заметно быстрее, хотя это и не было главной причиной, по которой Никс попросила Даала совершить этот прыжок.

Она пропела целую бурю нот, вынуждая Баашалийю подниматься все выше и выше, выходя из тени внизу.

Когда они направились к яркому небу, Никс крикнула Тамрин:

– Лети дальше! Встретимся на корабле!

Подняв в качестве подтверждения сжатый кулак, Тамрин исчезла во тьме внизу.

Баашалийя продолжал набирать высоту.

Даал понял ее намерения.

– Собираешься дать бой буканиру?

– Надо остановить его – или, по крайней мере, замедлить. Это наша единственная надежда спастись.

В подтверждение этого наверху выпалили обе пушки одновременно, очертив контуры корабля огненными всполохами. Оглушительный грохот стряхнул пыль со стен. Железные ядра опять ударились в них, обрушив в ущелье каскады камней.

Никс опустила взгляд в темноту внизу, напрягая зрение. Насколько она могла судить, Тамрин и обоим рааш’ке удалось благополучно ускользнуть.

«Стоило им хоть чуть-чуть замешкаться…»

Даал наклонился к ее уху:

– Буканиру нужно будет перезарядить пушки!

– Тогда нам нельзя упускать этот момент.

Повинуясь Никс, Баашалийя стал по крутой спирали подниматься к выходу из ущелья. Чтобы не завалиться на спину, Даал вцепился в ее привязной ремень. Его дыхание касалось ее уха. Сверху ослепительно сияло небо пустыни. Никс даже зажмурилась, но не осмелилась снижать темп подъема, чтобы позволить глазам привыкнуть к яркому свету.

С каждым взмахом крыльев Баашалийи жар вокруг становился все сильнее.

Наконец они выбрались из ущелья на открытое пространство, подобно смерчу взмыв над пустыней. Никс могла лишь догадываться, как может это выглядеть со стороны, тем более что выскочили они прямо перед носом у буканира.

Повинуясь ее напеву, Баашалийя быстро поднялся над обтекаемым летучим пузырем корабля. Внизу она мельком увидела фигуры, снующие по палубе. Суета эта была большей частью сосредоточена вокруг двух корабельных пушек, однако прислуга их в панике разбежалась при виде чудовищной летучей мыши, взмывшей прямо у них перед носом.

Пока Баашалийя делал разворот навстречу буканиру, Никс нацелилась гневным взглядом на флаг, развевающийся над его летучим пузырем. Эмблема в виде темной короны и золотого солнца сразу же разожгла в ней ярость. Этот символ – венценосной семьи Массиф – преследовал ее бо́льшую часть жизни. Это под ним убили ее мать, искалечили отца, а саму ее оставили сиротой во младенчестве. Это под этим флагом за ней гнались с другого конца планеты.

«И вот он опять передо мной…»

Никс укрепила дух Баашалийи перед лицом этой угрозы. Полгода назад под ледяными звездами Пустошей она столкнулась с другим халендийским кораблем – боевой баржей – и разнесла ее вдребезги. Никс не могла надеяться, что то же самое удастся ей и здесь. Тогда она была до отказа напитана силой, чистой и необузданной – тело ее переполняли дикие энергии, впитанные из огненного шторма, бушевавшего под куполом из меди и хрусталя. Этот неистовый вихрь Никс вынесла с собой в бесконечную ночь и, доведенная до грани безумия, не в силах сдержать такую силу, выпустила заключенную в нем энергию на волю – с такой яростью, что баржа раскололась пополам, и ее пылающие обломки далеко разлетелись по льду.

Никс вздрогнула при этом воспоминании, полная ужаса при мысли, что ей когда-нибудь вновь придется вобрать в себя и использовать такую силу. Она точно знала, что это уничтожит ее – если и не тело, то разум уж точно.

В тот раз Никс едва осталась в живых. Даалу с большим трудом удалось вытащить ее из темной пропасти безумия. В тот момент она пришла к истинному осознанию дара, преподнесенного ей ошкапирами, этими Сновидцами из Приюта. Они сделали Даала не только источником силы для нее, но и якорем, который может ей понадобится, если вдруг когда-нибудь она вновь потеряет саму себя.

Перед лицом буканира Никс была благодарна за тепло тела Даала у себя за спиной, его дыхание у себя на шее, просто за его человеческое присутствие. Не прикасаясь к его источнику, она черпала силу просто из него самого.

«Стань еще раз моим якорем!»

И все же что-то в ней противилось тому, что она должна была предпринять. За последние полгода Никс заметно отточила свое мастерство владения обуздывающим напевом, практикуясь в паре с Шийей, а до недавних пор и с Даалом, но больше никогда не прикасалась к символу, выжженному в ее сознании ордой рааш’ке в далеких Пустошах.

«По крайней мере, намеренно».

В ушах ее по-прежнему звучал хруст ломающихся костей Даала, его мучительный крик. Страх перед чем-то подобным умерил ее гнев при виде халендийского флага.

– Никс… – шепнул Даал ей на ухо, и в его голосе прозвучала такая же тревога.

Не оборачиваясь, она ответила:

– Сделай это!

«У нас нет выбора».

Помедлив еще только миг, Даал отпустил привязной ремень, за который только что крепко цеплялся, и его крепкие руки обхватили ее за грудь.

Напев, который Никс пока что сдерживала – огненный шторм, подчиненный ее воле, – отозвался на это его прикосновение. И этот огонь вспыхнул между ними, спаивая их в одно целое.

Невольно ахнув, она упала в объятия Даала – и продолжила падать. В него. В себя. Границы между ними размылись. Никс ощутила, как его сердце быстро колотится у нее в груди. С каждым его ударом в нее вливалось все больше энергии, подпитывая бездонную бездну внутри.

«Он – быстропламя, а я – горелка…»

Подпитываемый его живительным источником, ее обуздывающий напев разгорелся еще ярче.

Никс вспомнила, как это было в тот последний раз, когда, сплетясь с Даалом в объятиях, они потерялись в телах друг друга. Она изо всех сил пыталась сохранить контроль за происходящим, а тем временем в нее вливалось все больше силы, черпаемой из костей Даала, из железа в его крови, из каждой клеточки его мышц.

И все же голод у нее внутри лишь усиливался.

Ослабив хватку, она схватила Даала за плечо. Ее ногти впились в кожу его куртки, силясь добраться до плоти.

Даал оттолкнул ее – но не отвергая. Вначале пальцы, а затем и вся ладонь его скользнула под ее кожаный жилет, неистово зашарила там, пока не нашла обнаженную плоть прямо у нее под грудью. Он прижал ей ладонь к грудине, и спина у нее выгнулась дугой от этого обжигающего прикосновения.

И все же Никс по-прежнему глубоко дышала, черпая тепло из этого огня.

Тьма внутри нее выкрикнула одно-единственное слово:

«Еще!..»

Даал откликнулся. Его губы нашли ее шею, и он приник к ней, в обжигающем поцелуе отдавая всего себя, бросая на ее пылающий алтарь все, что только у него было.

– Даал…

Она не могла сказать, кто это произнес.

Это было и имя, и предупреждение.

Когда они потерялись друг в друге, Никс ощутила непреодолимое притяжение между ними. Даал был огненным солнцем, а она – черной дырой, из которой ничто не могло вырваться, бездной, которую невозможно насытить. Которая забирала его силу и саму его жизнь, высасывая из него все без остатка, оставляя его пустым и холодным.

Никс позволяла силе все накапливаться и накапливаться, пока та не заполнила каждый уголок ее тела, не стала выплескиваться из кожи, вырываться наружу с каждым выдохом. Она больше не могла сдерживать ее – не рискуя абсолютно всем.

Вместе с силой рос и страх – и у нее, и у Даала.

Угодив в омут приливных волн, перетекающих между ними, Никс тщетно пыталась укротить его. Представляла себе отзвуки ломающихся костей, чтобы сосредоточиться, отказываясь быть рабыней своих темных желаний, неистово бушующей в ней силы.

«Никогда больше!»

Решительно на это настроенная – а возможно, почерпнув то же самое у Даала, – она потянулась золотой нитью обуздывающего напева к символу, пылающему у нее внутри подобно огненному солнцу. Помедлила, по-прежнему опасаясь его непочатой мощи.

И тут до ее слуха донеслось предупреждение.

– Буканир, – выдохнул Даал. – Пушки…

Сквозь огонь, застлавший ее мысленный взор, Никс вновь сосредоточилась на халендийском корабле. Обе его носовые пушки были задраны вверх – их черные дула нацелились в небо, в их сторону. Двое матросов уже подносили к промасленным фитилям горящие свечи.

У Никс больше не было времени.

Подобно матросам внизу, она поднесла огненную нить своего обуздывающего напева к фитилю у себя внутри – символу, выжженному в ней разумом орды рааш’ке.

Символ взорвался от ее прикосновения – в тот самый миг, когда пушки тоже полыхнули огнем.

Из символа вырвались какие-то загадочные коды, недоступные ее пониманию. Древние слова, написанные огнем, пролились с ее губ. Никс высоко взмахнула руками и хлопнула в ладоши – первой нотой ужасающего хора, после чего раскрыла себя, испустив песнь ярости, вобравшую в себя все, что ей пришлось вынести до этого момента. Момента, когда символ превратил ее силу в цель.

Никс выплеснула накопившуюся энергию наружу – всю, которую только влил в нее Даал. Как и раньше, дух ее был подхвачен волной этой неукротимой силы.

От носовой части буканира, ответившего залпом из пушек, в ее сторону устремились два железных шара. Никс отвела их в стороны простым движением плеч, словно проталкиваясь сквозь толпу – оба упали на песок, не причинив никакого вреда. И все же это усилие отняло у нее больше сил, чем она ожидала. Это напомнило ей, что источник энергии Даала далеко не беспределен. Даал не мог предложить ей ничего и близко похожего на то, что Никс впитала в себя в Пустошах. Сейчас она несла в себе лишь малую толику той неистовой силы.

И все же Никс сосредоточилась, готовясь найти ей достойное применение. Выковать ее в ледяной молот, как тогда, она сейчас не могла, так что взамен представила себе Терний – фамильный меч Грейлина, превратив весь яростно бушующий огонь своего напева в единственный остро заточенный клинок. И налетела с этим клинком на буканира, поразив его в самое слабое место – располосовывая толстую ткань летучего пузыря, перерубая удерживающие его тросы и внутренние опоры. Пронеслась сквозь корабль, оставляя за собой широкую полосу взлетевших в воздух обломков и рваных лохмотьев.

Крики ужаса сопровождали этот ее пролет.

Когда ее энергия была израсходована, золотой огонь в ней погас. Меч потускнел и исчез. В воцарившейся тьме дух Никс вернулся в ее собственное тело, в объятия Даала. И все же эта тьма оставалась с ней. Как и в тот раз, выпотрошенная и опустошенная, она полностью лишилась сил. Даже зрение вернулось к мраку ее детства, опять сократив мир до смутных теней.

Никс покачнулась в седле. Даал продолжал обнимать ее.

– Я держу тебя!

Однако теперь, когда его источник был вычерпан досуха, они уже больше не разделяли той сокровенной близости своих слившихся тел. Эта потеря причиняла ей боль – даже бо́льшую, чем тени, укравшие у нее зрение.

И все же Никс находила утешение в надежде на то, что со временем и эта близость, и способность видеть вернутся к ней.

Она молилась, чтобы это было так.

Снизу до Никс донесся треск разлетающегося в щепки деревянного корпуса, заглушивший вопли команды буканира. Она совершенно не представляла ни масштабов нанесенных ею повреждений, ни сколько погибло при этом людей. Так что в некотором смысле ее слепота была для нее благословением.

– Им конец, – прошептал Даал.

Никс кивнула и обмякла в его объятиях. Он больше не был ее быстропламенем, а она – яростно пылающей горелкой. Они были всего лишь мужчиной и женщиной.

На ее глаза навернулись слезы, когда Никс пожалела, что так не может быть всегда.

А потом устало произнесла, обращаясь к Даалу и Баашалийе:

– А теперь я хочу домой.