И вновь Соня завтракала одна. Причина встать рано и не проспать сегодня была более чем серьезная.

Вчера вечером, после семейного разговора, в особняк Загорских внезапно телефонировал репортер спортивного отдела Матвей Волк. Судя по голосу, сильно взволнованный:

– Софья, простите, что звоню так поздно, но у меня есть две новости…

– Хорошая и плохая? – севшим голосом спросила Соня.

– Нет, что вы. Одна – очень хорошая. А вторая – пока не знаю.

– Тогда давайте с хорошей.

– Моноплан авиатрисы Нечаевой успешно приземлился в Нью-Йорке.

– О боже…

– У нее все хорошо. Она и вправду немного сбилась с курса. Я пока не знаю подробностей, но, думаю, на днях мы все выясним. Главное, что она жива и с ней все в порядке.

– Слава Диосу. Спасибо, Матвей Михайлович. Хорошо, что вы позвонили сразу, я бы до утра не уснула. А вторая новость?

– Только что в редакцию посыльный принес записку и сообщил, что это для вас и очень срочно.

– Вы не могли бы прочитать? Пожалуйста.

– Конечно. – Матвей Волк зашуршал бумагой. – Читаю: «Милая Соня! У меня произошло кое-что серьезное, так что я вынуждена спешно уехать из Москвы. Не волнуйтесь, у меня все в порядке, но нет времени на длинное письмо. Прошу вас, если сможете, приезжайте проститься на Александровский вокзал завтра в восемь утра. Поезд на Берлин, третий вагон. Надежда».

Соня замерла с телефонной трубкой в руке:

– Матвей Михайлович, скажите, а почерк в записке красивый такой, кругленький?

– Очень разборчивый и приятный. Как в школьной тетрадке.

– Благодарю вас.

После звонка Соня ворочалась в постели до поздней ночи: то радуясь за Полину, то переживая за подругу по переписке, то вспоминая подробности разговора с родителями и тетей.

Семейный совет закончился ожидаемо. Тетушка Леокадия заявила, что московская медицина повергает ее организм в еще большую меланхолию, чем столичная, и потому пора обратиться к европейским лекарям.

– Через две недели мы поедем в Румынию, на целебные грязи, – сообщила Леокадия Павловна.

– Мы? – осторожно поинтересовался Загорский-старший.

– Полагаю, Софья составит мне компанию. Ее сопровождение, как ни странно, оказалось весьма полезным. Мы неплохо поладили, и я крайне рассчитываю на ее помощь.

– Что ж, я рад. – Отец повернулся к Соне: – Милая, что думаешь? У тебя как раз заканчивается последняя сессия. И если нет других планов, мы были бы признательны…

«Поймали», – подумала Соня.

Неясно, что имела в виду мадам Томилова под фразой «неплохо поладили». С Сониной точки зрения, это означало, что тетушку теперь хотелось стукнуть чем-то тяжелым не после каждой фразы, а через одну.

Прогресс налицо.

Конечно, оттачивать на родственнице риторические приемы оказалось даже увлекательно. Но провести вдвоем несколько недель на отдаленном курорте? Где отдыхают лишь пенсионеры? Где главное событие дня – вечерняя игра в лото? А самое захватывающее происшествие – нечаянно упавший в тарелку зубной протез?

Боже, за что?

Соня очень живо представила булькающих в целебной грязи старичков и старушек… Поди разберись, по какой причине они там булькают. От каких газов – природных или кишечных.

«От тех самых», – иронически заметил воображаемый попугай, и Соня кивнула, соглашаясь с ним.

– Вот и славно, – расценила по-своему ее жест тетушка Леокадия. – Не морщи лоб, от этого портится кожа.

На Александровский вокзал Соня приехала за двадцать минут до отправления поезда. И только сейчас сообразила, что не знает свою подругу по переписке в лицо. Как ее теперь найти? А если в третьем вагоне едут сразу несколько подходящих кандидаток?

Пока она размышляла, идя по перрону, увидела впереди очень знакомую фигуру.

– Митя?

– Соня? – Он обернулся, слегка озадаченный. – Привет. А ты почему здесь? Я, конечно, очень рад…

– А ты здесь откуда?

– Я заехал проводить одного… знакомого.

– Я тоже. Одну… подругу. Мне нужен третий вагон.

– Мне тоже, – задумчиво произнес Митя.

Остановился и вдруг расхохотался. Подставил локоть, и Соня, смеясь, положила на него руку.

– Мы с тобой как два тайных агента, – сказал он. – Как зовут твою подругу?

– Надежда.

– Так-так… Кажется, я ее знаю.

– Откуда? – удивилась Соня.

– Увидишь.

У третьего вагона стоял Лазарь Зубатов в светлом костюме, а рядом с ним смутно знакомая девушка со Стиксом на поводке. Где-то Соня ее уже видела… Она вопросительно взглянула на Митю – и тот кивнул.

Софья подошла ближе. Девушка была очень похожа на… Веру! – дочку священника. Только у той взгляд был в пол, а одежда напоминала монашескую. А эта барышня глядела вокруг с любопытством и одета была в дорожное клетчатое платье. Хотя, кажется, чувствовала себя в нем немного неловко…

– Надежда?

– Соня? – Барышня распахнула серые глаза и вдруг бросилась Софье на шею, крепко обнимая. – Это правда вы? Вы все-таки пришли?

– Это я. И можно на «ты», наверное. Отойдем?

– Да-да. – Она отстранилась, но не отпустила Сонину руку. – Как хорошо, что ты пришла! Я до сих пор не верю. Столько всего случилось…

– Ты так похожа на…

– …Веру. Я знаю, – ответила она и вдруг всхлипнула, поднесла ладонь к губам. – Мы сестры. Были. Ее… больше нет.

– Что случилось?

– Ох… Соня, это так сложно объяснить. Наверное, пусть лучше Дмитрий Александрович тебе расскажет, он там был. Это длинная история.

– Ты расстроена?

– Да. И нет. Я не знаю. – Надежда плакала и пыталась улыбаться одновременно. – Просто… Я за одну ночь узнала столько, сколько не узнала за всю жизнь. И я много думала. О том, что ты мне писала. Про долг и чувство вины, про семью, про мечты и их исполнение. Ты была так права. Во всем. Я всю жизнь, с рождения, провела в монастыре. Меня вырастили как… цветок в оранжерее. Отец, наверное, полагал, что для него растят полезное и послушное домашнее растение, а вышел… какой-то сорняк.

– Надя, не надо так о себе.

– Соня, это правда! У меня была прекрасная наставница. Она говорила правильные вещи и давала мне чудесные книги. Но мир… реальный мир… оказался совсем другим. Если бы не ты, я бы ничего о нем не знала. И о себе тоже. Мне так повезло, что ты мне ответила!

– И я рада, что мы познакомились. Но почему ты уезжаешь так скоро?

– Это… из-за того, что случилось вчера. Так будет лучше. Для всех. – Надежда стянула перчатку и показала Соне обручальное кольцо. – Я вышла замуж.

Софья покосилась на стоящего невдалеке Зубатова, который что-то объяснял Мите, активно жестикулируя руками.

– За него?

– Да. Я знаю, это выглядит очень спонтанно и безрассудно…

– Ты же его почти не знаешь! И он твой родственник.

– Очень дальний. И я его почти не знаю, ты права. Но мы долго говорили. И пришли к соглашению. Я хочу уехать. У меня нет средств и опыта. У меня ничего нет, понимаешь? А это хорошая возможность. Этот брак решает множество проблем. И… Лазарь Платонович пообещал, что он не будет настаивать… ну, ты понимаешь…

Надежда вдруг покраснела и принялась наматывать на руку поводок.

– То есть это супружество по расчету?

– Наверное, можно и так сказать. Ты считаешь меня глупой, да? Или думаешь, что он неподходящий человек?

– Он… изворотливый, – подумав, ответила Соня, пристально разглядывая хохочущего Зубатова. – Хитрый. Немного коварный. Расчетливый. Но он воскресил собаку. И, кажется, сильно ее любит. Мне кажется, он неплохой человек.

– Стикс – это чудо! – Надежда подхватила пса на руки и прижала к груди. – Соня, ты не представляешь, что значит, когда можно обнять кого-нибудь и не бояться, что тот умрет.

– Кстати, об этом… Та история с мертвым кроликом…

– Ах да, я же не успела тебе рассказать. – Надя поставила Стикса на землю и смущенно подтянула рукав платья, обнажив запястье. – Я магичка Смерти.

– Вот как. – Соня уставилась на знак песочных часов на коже и вдруг похолодела. – Меня ты тоже обняла…

– Ой. – Надежда испуганно поднесла ладонь ко рту. – Я даже не подумала. Я просто так обрадовалась…

– Ну, я все еще, слава Диосу, жива, – философски заметила Софья.

Громкоговоритель на столбе вдруг хрипло прокашлялся и гулко произнес: «Отправление поезда Москва-Берлин через две минуты! Просьба уезжающим занять свои места, а провожающим – покинуть вагоны!»

Зубатов издалека многозначительно качнул головой.

– Так. – Соня открыла портфель и достала оттуда блокнот и карандаш, начала быстро строчить, пристроив сумку на колено. – Это мой домашний адрес. Пообещай мне, что будешь писать каждую неделю. Честно и подробно. Где ты и что с тобой происходит. И если почувствуешь, что что-то идет не так, – ты мне сообщишь. Обещаешь?

– Обещаю.

– Я тоже буду тебе писать, куда скажешь. Каждую неделю. И помни, пожалуйста: если нужна будет помощь – ты всегда можешь ко мне обратиться. Хорошо?

– Хорошо. – Глаза у Надежды снова заблестели, она забрала листок с адресом и спрятала в карман. – Можно тебя обнять на прощание?

– Нужно.

* * *

– Вы все-таки пришли. – Зубатов прикрыл глаза и хитро улыбнулся.

– Не обольщайтесь. Не ради вас. Хотел убедиться, что вы не увозите барышню насильно, – парировал Митя.

– Как видите, – ответил Лазарь Платонович, внимательно глядя на оживленно болтающих невдалеке Софью и Надежду. – Не знал, что они знакомы.

– Признаться, я тоже. Все-таки Москва – на редкость маленький город.

– И я тем более рад наконец его покинуть.

– И снова не обольщайтесь. Вы теперь под присмотром. Если вы хоть пальцем…

– Знаете, Дмитрий Александрович, – невежливо перебил Зубатов, – меня с первого дня знакомства не отпускает мысль, что вы априори отнеслись ко мне как-то… предвзято. Разве я чем-то это заслужил?

– Вы пытались меня подкупить. Не помните?

– Я предложил честную сделку, не более того! А вы сразу записали меня куда-то…

– В жулики? Проходимцы? Авантюристы?

– Вот-вот! Как-то обидно, знаете ли.

– А разве это не так?

– Разумеется, так, но…

– Лазарь Платонович, я вашу натуру вижу насквозь. Там, в Африке, делайте, что хотите. Воскрешайте мертвых, заключайте сомнительные сделки… Но если вы обидите эту барышню и я об этом узнаю… А я, поверьте, узнаю. – Митя выразительно посмотрел на Соню с Надей. – Я вас из-под земли достану. И закопаю обратно.

– Позовете на помощь… госпожу? – сощурился Зубатов.

– Позову. Если понадобится.

– Кстати, об этом… – Зубатов изобразил на лице безразличие, засунул руки в карманы, покачался, перекатываясь с пяток на носки. – Колечко бабушкино… Я так понял: вы решили оставить его себе?

– Нет. Я его отдал, – улыбнулся Митя.

Наконец-то представился повод тоже насолить этому… прохвосту.

– Кому? – поднял бровь Лазарь Платонович. – Только не говорите, что кузине Аде – это разобьет мне сердце. Нет? Неужели Хаудам? О боже… Отцу Илариону? Нет, уж лучше Хаудам. Магистерию? Хуже и быть не могло! Кому, черт возьми?

– Я его вернул. Первому истинному владельцу и создателю артефакта.

Сыщик изо всех сил старался не улыбаться, хотя очень хотелось.

Зубатов замер. Скривил брови. Склонился к Митиному лицу:

– Шутите, да? Святые ребра, да вы не шутите…

– Нисколько.

– Как? Как, черт возьми? Погодите… Так он и вправду жив? Где? Когда? Каким образом?

– Столько вопросов, – усмехнулся Митя. – И что вас так удивляет? Вы же сами утверждали, что Орхус не может умереть. Он и не умер. Артефакт снова у него.

– Как вы его нашли?

– Скажем, так… Я снова провалился в кроличью нору.

– Копать мне до ядра земли… – Зубатов снова вгляделся в Митино лицо. – Не врете. Как он… там? Где он вообще?

– Сложно сказать, – пожал плечами Самарин. – Я вряд ли смогу найти это место на карте. Могу лишь сообщить, что он… доволен жизнью. И смертью. Мне кажется, он нашел баланс.

– Охренеть… – Зубатов снова засунул руки в карманы и вдруг сдвинул брови к переносице, мучительно раздумывая. – Слушайте, Самарин… Бросайте вы вашу полицию, а? Ну что вы там забыли? Поплывем в Африку, в Австралию, в Америку. Берите барышню с собой, если хотите. Повидаем мир, покопаемся в его прошлом. Да с вашими возможностями и знакомствами…

– Нет уж, я пас, – перебил поток его мечтаний Митя. – Мне и здесь неплохо.

Громкоговоритель на столбе вдруг хрипло прокашлялся и гулко произнес: «Отправление поезда Москва-Берлин через две минуты! Просьба уезжающим занять свои места, а провожающим – покинуть вагоны!»

– Нам пора. – Зубатов выразительно посмотрел на Надежду и кивнул головой в сторону вагона. – Но вы подумайте…

– Я уже, – ответил Митя. – Доброго пути.

– А знаете… – Зубатов сделал пару шагов и обернулся. – Я был бы не против такого родича, как вы. Счастливо оставаться.

Поезд неторопливо отъезжал от перрона. Соня подошла, встала рядом и прижалась щекой к рукаву пиджака. Митя обнял ее за талию, поцеловал в висок и вдохнул такой знакомый и волнующий запах мяты и цитруса. Никогда бы ее не отпускал.

– А я тоже скоро уеду, – сказала Соня тихо.

– Вот как… – замер Самарин. – Надолго?

– Не знаю. Может быть, на все лето. Столько событий, да? У тебя много чего произошло за последние дни. Расскажешь?

– Куда я денусь. У тебя, видимо, тоже много новостей. Расскажешь? Кажется, нам не помешает кофий.

– Только если с пирожными. Пойдем.

* * *

На службу Самарин фатально опоздал – после кофия, пирожных и долгого откровенного разговора.

И безгранично удивился, когда не встретил в коридорах ни одного человека. В здании Сыскной полиции Москвы царила мертвецкая тишина.

Ни шагов, ни звонков, ни разговоров… Никого.

На внешней стороне двери Убойного отдела красовалось бумажное послание, написанное ужасным Мишкиным почерком: «Зал для собраний!»

Туда Самарин прокрался через дальнюю дверь, осторожно ее приоткрыв и встав за последними рядами. Окинул взглядом большое помещение, где собрались все до единого сотрудники полиции и где со сцены вещал какой-то пухлый чиновник. Сыщик поймал лишь окончание его фразы:

– …мею честь представить вам нового начальника Сыскной полиции Москвы – генерал-майора Владислава Юрьевича Жилкина!

Даже со своей галерки Митя отчетливо разглядел столь не понравившиеся ему в прошлый раз идеально ровный пробор, неискреннюю улыбку и слишком широкие плечи полков… нет, уже генерал-майора и столичного сыскаря Жилкина. Того самого, который явился в Москву в конце прошлого года, забрал себе дело Визионера и «успешно» его закрыл.

Ну как закрыл. Закрыл Митя, а Жилкин благополучно отчитался перед всеми инстанциями, включая столичные, что он и только он осуществил поимку первого в Москве серийного душегуба.

И вот этот… хлыщ… теперь – начальник Сыскной полиции?

Какого, собственно, лешего? И куда делся Ламарк?

Митя лихорадочно метался в размышлениях, не слушая, о чем говорит Жилкин, и не обращая внимания на то, что зал хлопает и встает… Все это проносилось мельком, как бы сквозь него.

И лишь когда его начали толкать проходящие мимо полицейские, Самарин понял, что собрание окончено, и вышел в холл.

Он так и застыл посреди коридора, когда слева знакомо пахнуло табаком, справа – огуречным одеколоном, а перед глазами промелькнули рыжие вихры.

– Успел-таки, – пробурчал слева Горбунов. – Видишь, что творится…

– Где Ламарк? – тихо спросил Митя.

– С почетом препровожден на пенсию, – подсказал справа Вишневский.

– И теперь у нас… это, – язвительно добавил Мишка.

– Как думаете, он помнит? – Митя рассматривал Жилкина, который, стоя вдалеке, пожимал руки и приветствовал начальников других отделов.

А Жилкин, как будто почувствовав, вдруг поднял голову и окинул долгим взглядом всю их четверку. Пристально, исподлобья. И демонстративно отвернулся.

– Помнит, каналья… – прошептал Семен. – Этот ничего не забудет.

– Что ж… – ответил Митя. – Значит, теперь все будет по-другому.

И четверка Убойного отдела зашагала прочь.

КОНЕЦ