В пустой квартире, где не было даже собачки, Ынсо частенько стала разговаривать сама с собой. Как-то позабыв, что отвезла собачку к матери, сделала для нее ужин и стала везде искать – под столом, на диване, но потом вспомнила и пробормотала: «Ах да! Я же ее увезла в деревню».

Как-то, проснувшись утром, по привычке позвала Сэ, но после этого стало так пусто, что прошла на кухню и открыла холодильник. В последнее время выходила из дома только для того, чтобы купить что-нибудь поесть.

С какого-то времени стала доставать фотоальбом Сэ, сидя на корточках, листать его: перед ней проходили детство мужа, его школьные и университетские годы. Она смотрела, как он рос и менялся, смотрела еще и еще. На некоторых фотографиях рядом с ним стояла она сама: где-то с высоко поднятой прической, где-то с волосами до плеч, где-то с косичками, а где-то и с пышно распущенными длинными волосами.

Рассматривая, Ынсо начинала гладить на фотографиях свои волосы, лицо Сэ. Когда она прижала фотографию к щеке, в глазах появились слезы и потекли по щекам, и впервые пожалела о том, что уничтожила свой собственный фотоальбом.

Это случилось, когда умерла ее подруга Хваён: она стала переезжать и, упаковывая вещи, сожгла все свои фотографии. Когда Сэ спросил, зачем она это делает, ответила, что хочет начисто забыть все, что навевает теплые нежные воспоминания. Муж не унимался:

«Сжечь фотографии – это не значит забыть».

Он пытался вразумить ее, но она сожгла все до единой фотографии.

Ынсо приложила фотографию Сэ к своей щеке и прошептала:

– Ты был прав: фотографии сгорели, а я ничего не забыла. Расстаются не потому, что больше не могут встречаться. Постепенно пережитое накапливается в душе. В душе оседают целые периоды жизни, некоторые из них ни в коем случае нельзя ворошить. В таких случаях, хотя и сожжешь все фотографии, душа все равно ничего не забудет.

Ынсо оделась.

«Завтра начало учебного года в школе[33]. Надеюсь, что Сэ не забыл», – с этими мыслями вышла из дома, прихватив с собой подвешенные на двери колокольчики, которые несколько лет назад подарил муж перед наступлением весны. Она положила колокольчики в карман и села в лифт. Выйдя на улицу, какое-то время постояла, смотря на свою машину, потом передумала садиться в нее и направилась в сторону кафе «Орхидея».

На улице весна уже вступила в свои права: не только манекены переоделись в весеннюю одежду, но и люди оделись в свежие весенние костюмы. Пройдясь немного, сняла жакет и взяла его в руки, но через некоторое время, заметив сильно выступавший даже через свободную блузку живот, снова оделась и застегнула жакет на все пуговицы. На лбу выступили капельки пота, и ей стало тяжело дышать.

Приближаясь к мастерской Сэ, думала, что ему скажет.

После той ночи допросов, учиненных мужем, так ни разу и не пришлось спокойно поговорить с ним. Он не дал и секунды вставить слово.

После той ночи, нет, даже после того раннего утра, когда Сэ ушел в свою запущенную мастерскую, Ынсо одна четыре дня подряд сидела на полу у стены. Совершенно без движений, словно остолбенев, – так сильно поразили ее последние слова мужа:

– Осталось ли между нами хотя бы что-то, что можно было бы назвать любовью?

Вахтер, завидев Ынсо, не смог скрыть удивления и вытянул шею – так сильно изменилась, что он с трудом узнал ее и, когда поздоровалась, растерянно глядя на нее, только кивнул в ответ.

Сэ, видимо, куда-то вышел, дверь мастерской была закрыта. В двери виднелась записка: «Здравствуйте. Я ждала вас два часа, но теперь мне надо идти. Вчера вы ничего не говорили, что куда-нибудь уйдете, вот я и решила зайти. Где вы сейчас? Сегодня вечером я приду еще раз… Чеён».

– Чеён? – Ынсо еще раз прочитала это имя.

Достав из своей сумки ключи, Ынсо открыла дверь и вошла внутрь. Она ожидала увидеть беспорядок, но, к удивлению, в мастерской все было на своем месте. Посмотрела на законченную картину с сидящим на крыше раздетым до пояса мужчиной. Крыша, на которой он сидел, была покрыта черепицей. Взгляд мужчины был устремлен вдаль. Картина все еще стояла на мольберте, отчего казалось, что Сэ только-только закончил ее. Единственное, что он добавил, – это дерево хурмы с сидящим на нем мужчиной с ножом в руках. Если внимательно приглядеться, то можно было увидеть, что мужчина чистит кожуру хурмы, не срывая ее с ветки, а только притянув к себе.

Ынсо достала из сумки колокольчики, повесила их на дверь и качнула. Еле слышный звон раздался в пустой мастерской.

– Что же тогда сказал Сэ, когда дарил мне колокольчики? Вроде того, что «этот звук проникает даже в самую глубину кочана капусты…» Да, он может проникнуть в любое сердце, даже самое закрытое.

Прошло два часа, но Сэ так и не пришел. Ынсо написала записку:

«Не забыл ли ты, что завтра начало учебного года? Возвращайся сегодня домой. Хоть переоденешься и пойдешь на работу из дома. Я буду ждать».

Девушка села в автобус и поехала домой. На две остановки раньше она вышла и зашла на рынок.

– Не проходите мимо! – окрикнула Ынсо какая-то бабушка, продававшая очищенный чеснок и зеленый лук, а когда девушка обернулась, протянула ей какой-то мешочек и улыбнулась:

– Это ростки ячменя. Сварите с ними двенджан-гук. Вкусно.

– Ростки ячменя? – мимо проходили две женщины, и одна из них, услышав, что говорила старушка, переспросила ее снова:

– А это правда ростки ячменя?

– Да, говорю же!

– Разве может быть у них какой-нибудь вкус в это-то время? – женщина поморщилась, и они прошли мимо, ничего не купив.

«Разве в наше время остались еще люди, которые сеют ячмень?» – Ынсо подошла к продавщице.

Когда она была маленькой, они частенько ходили на поле топтать ячмень. Взрослые говорили, что он хорошо растет, если его плотно притоптать к земле. Тогда эти зелененькие росточки казались Ынсо такими несчастными, а то, что их надо сильнее топтать, воспринималось за пустой звук. Казалось, что росточки сломаются и больше никогда не смогут выпрямиться, поэтому девочка никак не могла заставить себя топтать их. Но, к ее большому удивлению, вскоре истоптанный ячмень прорастал и заполонял все поле своей зеленью, полной жизни.

Она вспоминала, как мама варила им суп из ростков ячменя. Но в полях их деревни Исырочжи уже много лет как не сеяли ячменя. Прошло столько лет с того времени – девушка даже не припомнит, когда в последний раз видела ячмень в Исырочжи, но запомнила тот миг, когда однажды приехала во время сбора урожая и увидела горящие ячменные поля – это запомнилось и стало ее последним воспоминанием.

Потом она узнала, что поля подожгли потому, что некому было убирать ячмень. Под лучами весеннего солнца подхваченный ветром огонь моментально распространился по просторному пожелтевшему от поспевшего ячменя полю. В округе стояла плотная дымовая завеса и крепкий запах гари.

На рынке было полно весенних трав, начиная с рассады астры юмены, были здесь пушистые листья иксеридиума, пастушья сумка и много чего другого. Многие травы только что были принесены из леса, и от них исходил такой густой аромат.

Ынсо купила дикого чеснока, пастушью сумку, немного полыни и молодой капусты, еще не завязавшейся в кочан. Потом зашла в магазин одежды и купила широкую кофту, спускающуюся ниже бедер, и юбку в складку на размер больше прежнего.

Вернувшись в дом, Ынсо опять по привычке стала искать Хваён, водила рукой по воздуху, словно гладя собачку, опомнившись, что ее больше нет рядом, выложила свои покупки на стол.

Чтобы сделать суп понаваристее, она взяла воду от вымытого риса, развела в ней соевую пасту и положила туда ростки ячменя. Суп закипел, и по кухне разлился вызывающий аппетит запах.

Обварила кипятком вымытую зелень, отжала и смешала с кунжутным маслом и молотыми семенами кунжута, добавила зеленый лук, измельченный чеснок и хорошенько перемешала.

Но Сэ так и не приходил.

Ынсо посмотрела на часы, которые показывали уже два часа ночи. Она все надеялась, что Сэ придет переодеться перед школой, но он не пришел.

Когда настало утро и прошло достаточно времени после начала уроков, Ынсо подключила телефон и позвонила в школу. Трубку взял Сэ, мрачно сказав:

– Да?

– Почему ты не пришел домой? Ты переоделся?

Молчание.

– Дома не…

Сэ сказал, что перезвонит, и положил трубку.

Но он так и не перезвонил, а Ынсо, сидя перед телефоном в ожидании звонка, все смотрела на накрытый стол. Салаты из весенних трав, приправленные соевой пастой двенджан и перечной пастой гочуджан, уже стали менять свой цвет. Запах кунжутного масла и кунжутных семечек уже давно испарился – все выглядело теперь совсем по-другому.

Ынсо плотно зажмурила глаза.

Словно раненная навылет, неподвижно ждала Сэ до следующего утра – смотрела на часы, наблюдала, как светает за окном, и опять переводила глаза на накрытый со вчерашнего дня стол.

Она вернулась в то же состояние, в котором уже была раньше: сначала так ждала Вана, а теперь – Сэ. До позднего вечера сидела, смотря на стол.

Как странно вернуться к тому же состоянию. Прошли долгие, как длинный туннель, дни, все равно вернулась на тот же круг – к прежнему своему состоянию.

Прошло восемь дней.

Сэ позвонил в дверь, чтобы взять одежду, но Ынсо не открывала. Он достал ключ и открыл – его сразу же объял ужасный запах, от которого он тут же зажал нос.

Три или четыре дня назад звонил, чтобы Ынсо принесла одежду, но она не брала трубку, вот и пришел сам. От стоящих на столе салатов исходило ужасное зловоние.

Сэ испугался и стал звать Ынсо.

Быстро открыл дверь рабочей комнаты Ынсо – ее не было, побежал в спальню – девушка лежала на кровати. Она кое-как приоткрыла глаза и мутным взглядом посмотрела на шум открывшейся двери. Увидев обессиленную жену, Сэ не удержался:

– Что происходит?!

Ынсо лежала как призрак.

– Ты что, не чувствуешь этой вони?!

Глаза смотрели на Сэ, но они не фокусировались на нем, казалось, что Ынсо была без сознания. Продолжая ее тормошить, он закричал:

– Что такое происходит?!

Ынсо так и не ответила и закрыла глаза.

– Открой глаза!

Не зная, что делать с женой, увядающей на глазах, схватил ее за плечи и стал трясти. Трудно понять, отчего у нее не было видно глаз: то ли оттого, что они сильно опухли, то ли оттого, что она сильно располнела.

Сэ продолжал трясти ее расплывшееся тело, но Ынсо так и не смогла открыть глаз. Муж уложил ее в кровать и вышел на кухню. Выкинул все салаты в мусорное ведро, открыл кастрюльку на плите и снова зажал нос.

– Ростки ячменя, что ли? – Он взял кастрюлю, вылил содержимое в раковину и смыл водой.

Достал немного риса, залил большим количеством воды и долго-долго варил, чтобы накормить Ынсо этой кашей, но так и не смог ее накормить.

– Что ж это такое?!

Он долго еще пытался ее накормить.

Хотя зашел домой только для того, чтобы взять одежду, так и не смог вернуться в мастерскую, потому что Ынсо ничего не собиралась делать – лежала на кровати и не могла встать.

– Зачем выключила телефон? – Сэ снова включил телефон.

Звонили Ю Хэран и мать, но, когда муж передавал трубку, жена ничего не говорила, а только опускала руку с трубкой.

Прошли весенние каникулы.

Ынсо немного стало лучше, стала вставать утром и варить рис, но она по-прежнему ничего не говорила.

Когда Сэ возвращался с работы, телефон был снова выключен. И хотя мужчина снова включал телефон, строго наказывая не выдергивать телефонный шнур из розетки, на следующий день он опять был выключен. Когда мужчина уходил, Ынсо закрывалась и никуда не выходила из дома, приходилось самому идти за покупками.

Как-то раз Сэ вернулся с работы немного раньше обычного и увидел, что Ынсо вышла на улицу и сидела перед домом. В тот день он должен был встретиться на выставке с Чеён, но она не пришла. Утром, еще до ухода в школу, предупредил, что опоздает, чтобы Ынсо сама поужинала и ложилась спать, но, когда подходил к дому, издалека заметил, что около дома на корточках сидит какая-то женщина. Еще удивился: что за женщина может так сидеть.

Женщина вся съежилась и казалась маленьким ребенком; приблизившись, узнал в этой женщине Ынсо.

– Почему ты здесь? – удивленно спросил, подхватил Ынсо под мышки и поднял. – Почему ты так сидишь?

Ынсо не отвечала.

– Я тебя спрашиваю, что ты тут делаешь?

Ынсо слабым голосом пробормотала:

– Тебя ждала.

– Я же тебе сказал, что опоздаю.

Ынсо мотнула головой:

– Все равно ждала.

Ынсо продолжала пухнуть и все больше слабела, но все равно пыталась ухаживать за Сэ, как-то даже открыла ему дверь, заслышав его шаги по лестничной площадке.

Сэ часто наблюдал, как, стоя у кухонной раковины, Ынсо перебирала и мыла овощи, которые он купил, и все думал: «Та ли это женщина?»

Во что бы она ни одевалась, казалось, что все не идет; что бы она ни делала, получалось неуклюже.

За зиму на лице Ынсо появились странные морщины. Когда она стирала или гладила, ее морщины были заметны еще сильнее. Узкие плечи, а ниже – неравномерно оплывшее тело.

Если раньше у нее было маленькое лицо с четко очерченным подбородком, то сейчас линия подбородка как будто смялась.

«Та ли это женщина? – Сэ не знал, что и предпринять, и только смотрел на медленно передвигающуюся или вовсе неподвижную Ынсо. Ее ранее спокойные движения стали слишком уж замедленными. – Она ли это? Эту ли женщину любил? С этой ли женщиной я так жестоко обходился?»

Воскресное утро.

Сэ почерпнул из тарелки рис, а Ынсо положила ему на ложку тушенные в черном соевом соусе анчоусы. Мужчина заметил, что ее палец был замотан пластырем.

– Что у тебя с пальцем?

Молчание.

– Я тебя спрашиваю?!

Сэ переспросил ее раза три, но она не ответила. Наверное, порезалась. В последнее время она часто забывалась, как-то поставила перед мужем тарелку под фрукты и пошла на кухню за ножом, но, как только туда зашла, забыла, что ей было нужно, и в таком состоянии, не зная, за что взяться, порезалась.

– Сегодня к нам придет Ю Хэран, – сказал Сэ.

Молчание.

– Вчера она звонила, и я попросил зайти к нам.

Молчание.

– Она придет около трех.

Молчание.

– Встреть ее хорошо.

На эти слова Ынсо улыбнулась.

– Вот, молодец. Вот так и улыбайся дальше.

Сэ не мог выдержать улыбки Ынсо и тут же наклонил голову: когда она улыбалась, ее лицо уродливо искажалось.

Он обманул, что звонила Ю Хэран, на самом деле, понимая, что Ынсо больше нельзя оставлять одну, сам дозвонился до нее и попросил зайти, так как чувствовал, что ему одному не справиться.

– Ынсо необходимо говорить, говорить, неважно что. Я хочу сделать все, что в моих силах, но она перестала говорить. – Сэ объяснял, в каком состоянии находится жена, после этого Ю Хэран только и повторяла:

– Да что вы говорите! Не может быть, чтобы Ынсо, да вот так!

Ынсо перестала слушать музыку, читать книги и даже смотреть телевизор.

Но иногда ела с таким аппетитом и в таких количествах, что Сэ только поражался, как она могла столько съесть. Он был настолько поражен, что хотел в такие моменты выхватить у нее тарелку. Но, съев все дочиста, Ынсо шла в туалет, и ее выворачивало наизнанку, а после, на протяжении долгого времени, и крошки не брала в рот.

Беспокоясь о ее здоровье, Сэ аккуратно подносил к ее рту молоко, когда ему казалось, что она вот-вот начнет пить, но безуспешно.

Доходило до того, что она, совершенно бледная, без всякого движения, подолгу сидела на одном месте. Когда Сэ спрашивал, что с ней, только поднимала руку ко лбу, как будто говоря, что у нее болит голова. Иногда замечал, как Ынсо за раз глотала по пять-шесть таблеток от головной боли.

– Что ты делаешь?! – кричал, подбегая, и, если успевал, отнимал у нее таблетки, а она и не сопротивлялась.

Поэтому и позвонил Ю Хэран, попросил, чтобы пришла и поговорила с Ынсо.

Ю Хэран пришла ровно в три; когда вошла, Сэ вышел на улицу, оставив их вдвоем.

Ынсо улыбнулась. Пока кипятила воду, доставала чашки, заваривала чай, Ю Хэран не сводила с нее обеспокоенного взгляда.

«Что же случилось, что ее лицо так изменилось? – Ю Хэран внимательно следила, как Ынсо с беспокойно бегающими глазами наливала чай, как при этом неуверенно дрожали ее руки. –  Неужели она совсем потеряла дар речи?» В этот день они впервые встретились после увольнения с телевидения, но Ынсо совершенно не интересовалась работой и ничего ни о ком не спрашивала.

– Ынсо?

Молчание.

– Вы ничего не хотите сказать?

Ынсо снова улыбнулась.

– Вы узнаете меня?

На этот вопрос девушка опять улыбнулась.

– Вы даже со мной не хотите разговаривать?

Молчание.

– Не будете говорить? – Ю Хэран, понурившись, взяла Ынсо за руку.

Когда взяла руку, заметила, что на месте пробора на голове Ынсо белели проплешины выпавших клочками волос. Ю Хэран хотела прикоснуться к ее волосам, но Ынсо испуганно отдернула руку и отодвинулась.

– Много волос выпало. А раньше у вас были такие красивые волосы…

Услышав это, Ынсо взяла лежавшую на столе заколку, видимо, подумав, что, если волосы забрать в хвост, этих мест не будет видно.

– Дайте мне, я помогу завязать.

Тогда Ынсо что-то пробормотала невнятным басом.

– Что-что? Что вы сказали? – переспросила Ю Хэран.

– Я… Я сама…

Ю Хэран пригляделась к Ынсо – еще минуту назад беспокойно бегающие по сторонам глаза совершенно потухли.

– И палец у вас болит. Дайте-ка мне, я заколю вам волосы.

– Я… сама…

– Зачем вы так стараетесь?

Ынсо, поправляя волосы, улыбнулась.

– Почему вы думаете, что вам все надо делать самой?

Молчание.

– Почему?

– Потому что… я всегда так делала.

– Но это же не значит, что так надо делать и дальше?!

Молчание.

– Попробуйте жить по-другому.

Ю Хэран повернула голову Ынсо и стала завязывать ей волосы. И тут она заметила, что волосы девушки не только стали выпадать, но и поседели у висков.

– Что же с ней произошло? – Причесав ее волосы руками и закрепив заколкой, Ю Хэран чуть не заплакала от сочувствия, и, чтобы не подать виду, подняла голову и увидела картину на стене.

– Как хорошо написано!

Молчание.

– Чья это картина?

– Его…

– Видно, что написано с любовью.

Ынсо наклонила голову, но через некоторое время, подняв глаза на Ю Хэран, заговорила:

– Вы думаете, что еще осталась любовь?

– А вы как думаете?

Молчание.

– А вы?

Молчание.

– Я думаю, что осталась. До встречи с фотографом Но Тэсу я не понимала этого. Не то чтобы не понимала, а просто иногда чувствовала, что любви совсем не осталось. Но сейчас по-другому… Когда потеплеет, мы решили сыграть свадьбу. Он уже научился меня обнимать.

Ынсо заглянула глубоко в глаза Ю Хэран. Когда же гостья ответила ей взглядом, глаза девушки тут же помутнели, а когда потух ее взгляд, он тут же снова стал беспокойным и ничего не видящим.

Что же образовало такую пустоту в ее глазах?

– Мне кажется, вам надо учиться разговаривать… Если вот так все время молчать, терпеть и прятать свои чувства, можно и заболеть.

«Но она уже заболела», – с болью подумала Ю Хэран.

Еще раньше ей казалось, что Ынсо отличается от других. Впервые увидев девушку на телевидении, она обернулась ей вслед. В тот момент она подумала: сможет ли эта женщина привыкнуть к такому напряженному ритму работы телевидения, когда на счету каждая минута, когда постоянно надо впитывать различную информацию и в любое время, хочешь ты того или нет, быть готовым дать ответ коллегам.

Это было первое впечатление Ю Хэран об Ынсо. Но не только это заставило ее обернуться. Если бы только это, она, может быть, уже давно бы отдалилась от нее.

Ю Хэран заставило обернуться то, что в образе Ынсо она почувствовала бездонную глубину колодца. Именно это и стало притягивать ее к девушке. Как ведро долго спускается в темную бездну колодца и наконец достигает чистой прозрачной воды, так и Ю Хэран прочувствовала глубину души Ынсо.

Но что случилось с ней? Сегодня Ю Хэран увидела в ней невероятную усталость и полнейшую пустоту.

– Вы больны?

Молчание.

– Ынсо?

– Да, я больна.

– Но где?

– Сердце болит, и еще есть температура… – Ынсо опять замолчала и прикоснулась к своей шее.

– А еще?

– Что-то застряло в горле и теперь болит, затрудняя дыхание. И все звенит в ушах…

– А голова?

Молчание.

– Разве не звенит в голове, когда ходишь? Разве не слышны какие-то странные, доносящиеся издалека звуки, не мерещатся ли странные видения? Трудно даже переварить стакан молока… Не правда ли?

Ынсо улыбнулась.

– Это с вами происходит, потому что вы никому ничего не рассказываете и все держите в себе. Если все это терпеть и копить в душе, ничего хорошего не получится. Даже лекарство тогда не поможет.

Если рассердился – надо выплеснуть гнев, если есть что рассказать – расскажи, а не стонать, стиснув зубы. Если не выражать всего того, что на душе, душа начинает болеть. Это подавленные эмоции начинают разъедать наши органы.

Молчание.

– Если у вас есть что сказать, не держите в себе, говорите.

Молчание.

Ынсо посмотрела на Ю Хэран.

«Говорить то, что хочешь сказать? Есть то, что нельзя вынести наружу… То, что навсегда вонзилось в сердце, то, что я хочу сказать Сэ.

Хочу сказать ему, что люблю, что слишком поздно осознала это. Хочу рассказать ту историю про ночного летчика, которую он когда-то сам рассказал мне. Сказать ему, что он – это моя родина, что он в моей жизни стал местом, где я могу преклонить голову, но я… – тут Ынсо снова склонила голову, – но я ничего не сделала для него, поэтому не имею права открыться.

Нет, кое-что я сделала для него. Но было бы лучше, если б я и вправду ничего не делала для него. Что сделала для Сэ? Заставляла ждать. Заставляла ходить. Ничего не позволяла делать. Игнорировала и мучила, а в итоге раздвоила его. Сейчас он уже не раздвоен, и как же я теперь могу сказать ему, когда он отвернулся от меня, что люблю?!»

Так думала, но так и не решилась все высказать, а Ю Хэран просила проводить ее до машины, но Ынсо не слышала, тогда гостья затормошила ее:

– Что? Не проводите меня?

А поскольку Ынсо даже после этого не сдвинулась с места, Ю Хэран снова затормошила ее:

– А? – только тогда Ынсо накинула шаль и вышла за гостьей.

Чувствуя свою вину перед Ынсо за то, что оставляет ее одну на улице, она, отъезжая, несколько раз обернулась: Ынсо стояла не колыхнувшись.

– Идите домой! – несколько раз крикнула Ю Хэран, но та продолжала стоять.

Со стоянки уже выехала на дорогу, но Ынсо все стояла, и Ю Хэран помахала рукой, та тоже помахала. Доехав до ворот, остановила машину и с болью стала наблюдать за Ынсо, стоявшей вдалеке, – только спустя какое-то время та развернулась к подъезду. Ю Хэран все смотрела ей вслед: она медленно шла, иногда поднимая взгляд на набухшие почки гинкго и изредка на весеннее небо.

Хотя раньше Ю Хэран сомневалась, сможет ли Ынсо работать на телевидении, та справлялась без особых проблем. Было видно, что занятие не доставляло ей особой радости, но тем не менее трудилась она весьма усердно. Нет, даже не то что бы просто работала, а старалась работать много. Именно поэтому Ю Хэран стала считать, что Ынсо особо и не была увлечена своим делом. Она видела, что иногда Ынсо так старалась загрузить себя делами, что казалась беспокойной. Это беспокойство прямо шлейфом следовало за ней.

Ынсо исчезла из вида, и Ю Хэран подъехала к кафе «Орхидея», где ее ждал Сэ.

В задумчивости открыла дверь кафе:

– Ынсо отпустила все. Отпустила то, что всеми силами пыталась удержать. То, что она старательно загружала себя работой, было тоже попыткой удержаться – отсюда-то и исходило постоянное беспокойство, – это состояние на грани срыва. Но сейчас она все это отпустила.

Глубокая весенняя ночь.

Ынсо вдруг поднялась на кровати и прислушалась: ей показалось, что кто-то зовет ее, и включила светильник. Она так резко вскочила, испуганная чем-то, что разбудила Сэ, спавшего рядом с ней.

– Что случилось?

Ынсо поправила отброшенное одеяло, укрыла им Сэ и вышла в гостиную.

Сэ достал сигарету и закурил.

В кафе Ю Хэран посоветовала ему, пока не поздно, обратиться к психиатру.

– К психиатру? – Сэ оторопело посмотрел на Ю Хэран, но та с упреком проговорила:

– Черт побери, что вы с ней сделали? На мой взгляд, она впала во фрустрацию. Думаю, тут не обошлось без какого-то шока. Что же надо было такого сделать, чтобы она вот так, в один миг, превратилась в старуху?!

«В больницу? Как же я ей скажу, что надо поехать в психиатрическую больницу?» Сэ вспомнил про Ису, ему казалось, что, если бы рядом был ее брат, он бы обязательно как-нибудь да помог. Мужчина потушил в пепельнице сигарету и вышел следом, недоумевая, что она могла делать в гостиной, но вдруг услышал, как Ынсо зовет его. В удивлении приостановился:

– Зовет меня? Не ослышался ли я?

Ынсо снова позвала его, и этот зовущий голос был так свеж и легок, что узнал в нем прежнюю Ынсо. Как же давно не слышал от нее своего имени.

Когда вышел из спальни, Ынсо стояла около горшка с орхидеей.

– Она расцвела!

Сэ подошел ближе и увидел, как на стрелке между листьями только-только расцвел желтый цветок.

– Я услышала во сне, как распускается цветок!

«Услышала звук цветения?» В свете лампы Сэ сначала посмотрел на прозрачный желтый цветок, а потом на такое же желтое лицо Ынсо.

Как не зацветет и капризный нарцисс, если в него не вложишь всю душу, так и орхидея не цвела целых три года, но, наконец, может быть, от заботы Ынсо, вдруг зацвела. Тонкие листья орхидеи были сочными и зелеными. Между этими, без единого пятнышка, молодыми зелеными листьями виднелись только что появившиеся цветочные тычинки, от которых исходил нежный, едва уловимый аромат.

Они вернулись в спальню. Сэ хотел выключить светильник, как Ынсо что-то пробубнила.

– Что ты сказала? – Муж придвинулся вплотную и переспросил еще раз. – Что ты только что сказала? – Мужчина прислушался и с трудом распознал, что пробормотала Ынсо.

– Не выключай свет.

– А что? Ведь слишком светло.

Ынсо положила на грудь Сэ голову и закрыла полностью оплывшие глаза и прошептала:

– Без света мне не видно твоего лица…