«Весенняя прогулка белого оленя к озеру Пэнноктам[31]».

Ынсо осторожно, чтобы не задеть заглавие статьи, вырезала фотографию белого оленя с длинной шеей. Девушке казалось, что он все время смотрит на нее, даже когда вырезала и подняла фото, и еще раз внимательно присмотрелась к нему. Белоснежный олень был запечатлен на фоне гор.

«Олень это или олениха?» На гордо поднятой голове оленя уже проросли рога, крошечные, меньше его белых ушей.

«Неужели весна?» – подумала Ынсо и произнесла вслух:

– Весна. Видимо, пришла весна. Весна…

Ынсо прошла на балкон и посмотрела вниз на площадку. Даже если сюда придет белый олень и где-нибудь присядет на площади, разница будет только лишь в фоне: и зимой, и весной площадь одинакова. Но нет, что-то изменилось.

Неужели ветер стал другим? Ынсо немного приоткрыла окно. Хотя и пишут, что белый олень вышел на весеннюю прогулку, здесь было еще холодно.

В ту зимнюю ночь, когда к ним внезапно явился Ван, а потом они с Сэ расстались, Сэ усадил ее перед собой и устроил допрос обо всем, что было у нее с Ваном. Вконец измучившись произошедшими в тот день событиями и расспросами, Ынсо призналась во всем.

Услышав ее слова, Сэ, как раненый зверь, еще долго молча сидел без движения, а с наступлением рассвета вышел на улицу и исчез в тумане, сказав лишь напоследок:

– В конце концов, осталось ли между нами хотя бы что-то, что можно было бы назвать любовью?

Он ушел ранним утром, и они увиделись только через четыре дня в его мастерской, столько времени стоявшей в запустении. За эти четыре дня Сэ сильно изменился, его лицо заметно осунулось. Когда Ынсо вошла в мастерскую, он разводил краски, собираясь начать, видимо, заново рисовать. Он сказал:

– Когда придет весна, делай что хочешь.

Ынсо с грустью посмотрела на спокойное лицо Сэ – спустя долгое время после той роковой встречи с Ваном на свадьбе она впервые увидела его спокойным. Она почувствовала: одновременно с тем, как из души Сэ исчезло то адское наваждение, из его души исчезла и женщина по имени Ынсо. Казалось, что он отпустил то, за что так долго держался, и теперь вернулся в свое прежнее состояние. Он больше не звонил, чтобы проверить, дома ли жена.

Так, Сэ ушел из дома и больше не возвращался.

Утром Ынсо приготовила рис и салаты, разложила по баночкам, приготовила одежду, плед, полотенце, мыло, книпсеры и кофеварку.

Когда вошла в мастерскую, мужчина обернулся, чтобы посмотреть, кто вошел, а потом, когда Ынсо уходила, еще раз повернулся ей вслед, но не больше.

Иногда к нему приходили друзья и вместе с ним пили чай. И смех, и голос Сэ смутно доносились до Ынсо как будто издалека: «Вот, оказывается, какой у него смех. Вот, оказывается, какой у него голос…»

«Когда наступит весна, что же мне захочется сделать?»

Как-то поздним вечером Ынсо загрустила и пришла в мастерскую. Сэ усадил ее рядом с собой и продолжил рисовать свою картину – мужчину, сидящего на крыше. Казалось, он совсем забыл, что Ынсо была рядом с ним. Только на рассвете, засыпая, Сэ сказал:

– Больше не приходи сюда. Я пойду своей дорогой.

Ынсо стояла на балконе, смотря на площадку, но вдруг, вздрогнув, обернулась…

Если бы… сейчас рядом с ней был Сэ, он укрыл бы ее плечи шалью, тогда бы ее волосы, достаточно отросшие за зиму, оказались бы под теплой тканью, и Сэ вытащил бы их и расправил по плечам. Но…

Ынсо опустила голову и, словно вышагнув из далекого прошлого, ступила в гостиную, взяла с книжного шкафа горшок с орхидеей и направилась к умывальнику. Наполнила раковину водой и поставила туда горшок. Листья орхидеи, видимо, тоже чувствуя наступление весны, позеленели.

Девушка налила немного молока в кружку, взяла тряпочку и стала протирать листочек за листочком. У самой земли она заметила маленький белый росточек молодого соцветия. Она прекратила протирать листочки и замерла перед цветком. Казалось, что она слышит, как корни орхидеи с шумом поглощают воду.

«Он изменился. Он уже не такой, как прежде».

Она поставила орхидею на прежнее место, вернулась к столу и положила фотографию белого оленя поверх других. Если, читая газеты, встречала фотографии, которые относились к наступлению весны, вырезала их – таких фото у нее скопилась целая кипа.

А началось это с одной фотографии белых гусей из Сеульского зоопарка, которые, нежась в теплых лучах весеннего солнца, плавали в пруду. Потом она вырезала серую цаплю, которая только что прилетела с юга и вила гнездо. Затем шли разные фотографии – пушистых почек вербы, цветущих в теплую весеннюю погоду; манекенов на витринах магазинов, которые уже скинули толстую зимнюю одежду и переоделись в яркие весенние наряды; бутонов нарциссов и слив, цветение которых уже началось на южных островах.

Ынсо подозвала свою собачку и посадила на колени. Хваён потерлась о ее непропорционально потолстевшие бедра.

– Будешь ли ты мороженое? – пробормотала себе под нос Ынсо. Пересадила собачку на диван и вытащила коробку мороженого из морозильника.

Хваён съела две ложки и больше не притронулась к нему. Девушка попыталась заставить ее еще съесть мороженого, но потом съела все сама, до самого дна, без остатка.

«До наступления весны…»

Ынсо смяла коробку из-под мороженого, выкинула в мусорное ведро и открыла рисоварку. Положила рис в ту же тарелку, из которой она недавно ела холодную лапшу, смешала его с оставшимися салатами и, сев за стол, съела все это. Не прожевав еще прежнюю еду, она запихнула в рот другую ложку риса и тут встретилась глазами с Хваён, которая, тихо сидя на диване, наблюдала за ней.

Ынсо отложила ложку, прошла в туалет, открыла крышку унитаза и попыталась стошнить только что съеденные мороженое и рис. У нее не получалось, но она, глубоко засунув палец в горло, все равно заставила себя это сделать. Измучившись, закрыла унитаз крышкой, положив на нее голову, долго сидела в таком положении.

После того как Сэ запретил ей приходить в мастерскую, он так ни разу больше и не пришел домой. Она даже не могла позвонить ему, так как в мастерской не было телефона. Сначала какое-то время надеялась, что он все-таки позвонит, и ни на минуту не выходила из дома.

Ей звонили, но не Сэ.

Звонила Ю Хэран, мама и даже дважды звонил Ван. Один раз он даже сказал, что приехал в кафе «Орхидея» и ждет ее там. Но Ынсо так и не вышла. Через два часа Ван перезвонил снова и спросил:

– Неужели я больше никогда не увижу тебя?

Ынсо, не ответив, повесила трубку. Она думала, что Ван снова заявится к ним домой, но он так и не пришел. Устав ожидать звонка от Сэ и отвечать на чужие звонки, в один прекрасный день она просто выдернула телефонный шнур из розетки.

Теперь каждый раз утром, открывая глаза, отказывалась проживать этот день и снова засыпала; так день за днем проспала всю зиму.

Когда приоткрывала глаза, видела, что уже вечер, привставала, а потом, подумав, что все равно уже поздно, ложилась опять. Иногда, просыпаясь, вставала и чем-то перекусывала. Поев и не в силах преодолеть дремоту, снова добиралась до кровати и засыпала. Откуда только взялся такой аппетит.

В опустевшем доме Хваён тихо лежала то под столом, то на диване и грустными глазами наблюдала за Ынсо – та то просыпалась, то открывала холодильник, – за ее лицом, кистями рук, начинающими сильно распухать.

Ынсо подняла голову с крышки унитаза и намылила лицо. Специально, чтобы не видеть своего отражения в зеркале, не открывала глаз. Но даже когда смыла пену и вытерлась полотенцем, не разомкнула веки. Пока так умывалась, послышался телефонный звонок.

«Не может быть! Я же выдернула шнур! – замотала головой девушка. – Я больше не буду ждать звонка».

Всю зиму напролет, все то время, пока у нее был выключен телефон, в ее ушах слышался телефонный звонок. Все-таки протянула руку, взяла трубку и, спросив в пустоту: «Алло?» – уронила трубку.

Когда закрыла глаза, перед ней возник размахивающий зонтом Сэ, и она быстро открыла глаза. Хотя раны уже затянулись, места, где они были, все еще болели. Она достала из аптечки мазь и смазала ранки, но даже сейчас ощущала жжение.

«До того, как начнут цвести цветы…»

Открыв глаза и повесив полотенце, она вскользь все-таки увидела себя в зеркале и остановилась, рассматривая. Протянула руки и стала ощупывать свои заплывшие веками глаза, разбухшие чуть ли не до высоты носа щеки, исчезнувший под носом желобок, тонкие губы. Она трогала себя, как будто трогала совершенно чужого, незнакомого ей человека.

«Да, еще до того, как расцветут цветы…»

Словно вспомнив о чем-то, Ынсо вышла из туалета и прошла в спальню. Села перед зеркалом и намазала лицо, ставшее совершенно неузнаваемым, тоником и лосьоном, а потом питательным кремом. Ей показалось это очень жирным, взяла салфетку и вытерлась. Заколола волосы и открыла платяной шкаф. Надела водолазку и хотела натянуть поверх жилетку, но та не подошла. Сняла ее, надела пиджак, но в плечах так сильно давило, что казалось, он вот-вот разойдется по швам. В поисках подходящей одежды она перебрала все, что у нее было. Наконец надела осеннюю кофточку, полосатую юбку в складку, накинула пальто и вышла из комнаты.

– Пошли!

Ынсо взяла на руки Хваён и вышла на улицу. Прошла к машине и усадила собаку на переднее сиденье рядом с собой. Завела мотор и погладила питомца по спине:

– В Исырочжи тебе будет хорошо. Там ты можешь лаять, сколько вздумается, да и бегать, сколько захочешь. А я больше не могу заботиться о тебе.

Через четыре часа она остановила машину перед мостом, ведущим в деревню. Солнце уже село, но еще не стемнело. Ынсо сидела в машине в ожидании ночи.

Приехала с одной мыслью:

«Только посмотрю на маму и уеду. Поручу ей Хваён и уеду».

Хотя и говорили, что пришла весна, за мостом на крышах домов все еще белел снег. Ынсо глазами поискала занесенную снегом крышу дома Сэ. С наступлением весны на их дворе набухнут почки гранатового дерева, а потом оно пышно расцветет. Обязательно расцветет. Цветы гранатов… Эти багровые цветы когда-то в детстве, раскачиваясь и опадая при каждом дуновении ветра, щекотали ее щеки. А под ними проходило время, оно шло и уходило навсегда.

Когда стемнело, Ынсо вышла из машины, взяла Хваён и пошла к деревне. Как же долго она не ходила навстречу этим домам с зажженными окнами. Какая непроглядная темнота в этих местах. Настоящая тьма.

Ынсо вспомнила город: светящиеся фонари и огни магазинов не давали тьме поглотить город. Даже если бы в городе была такая вот деревня, она не смогла бы долго прятаться ото всех. Сейчас было так темно, что, если кто-то и встретился бы ей на пути, нельзя было разглядеть лица.

Собачонка, видимо, испугавшись этой темноты, прижалась к Ынсо и заскулила. Девушка прижала ее посильнее и прошептала, посмотрев на мелкие звезды на самом краю этой тьмы:

– Ничего, ничего страшного.

Ворота были открыты. Под хурмой во дворе лежали высокие сугробы. Ынсо прошла их и поднялась на порог. Боясь, что мама испугается, если она неожиданно откроет дверь, специально постучала.

– Кто там?

Молчание.

– Кто?

Не дождавшись ответа, мать сначала открыла дверь комнаты, а потом и дверь мару. Увидев перед собой на пороге Ынсо с собачкой в руках, оторопела, не веря своим глазам, и, притронувшись к рукам дочери, сказала:

– Что случилось? Приехала, даже не позвонив…

Мать потянула ее за собой и усадила прямо у печки. Ынсо опустила на пол собачку, и та тут же припала к полу.

– Будешь есть?

– Я ненадолго.

– Да куда ж ты? В такую позднюю ночь?

– Да.

– И даже не заедешь к свекрови?

– Я приехала только вас повидать.

Только тогда мать заметила помятое, неухоженное лицо дочери.

– Что у тебя с лицом?

– А что?

– Не болеешь ли? Ты сама на себя непохожа.

Молчание.

– Что случилось?

Ынсо взяла Хваён и стала пододвигать ее к матери: толкала, толкала, а та всем телом упиралась.

– Прошу тебя, позаботься об этой собачке.

– Куда-то уезжаешь?

– Да.

– Куда?

– Далеко.

– А муж?

– Мама! – взмолилась Ынсо.

Мать перестала расспрашивать и посмотрела на неё.

Ынсо говорила ей «мама» только тогда, когда этого нельзя было избежать. А тут впервые за долгое время назвала ее мамой и поджала губы, в ее глазах застыла страшная усталость. Заметив это, мать прекратила расспросы.

Хотя девушка и сказала, что ненадолго, она тут же прикорнула и заснула. Мать посадила собачку у печки, достала одеяло и подошла к Ынсо, чтобы укрыть. Заметив, как невероятно она располнела, потрясла ее:

– Открой глаза… Что происходит?

– Разбуди меня рано утром. Очень рано. Еще до рассвета.

На рассвете, когда Ынсо открыла глаза, в изголовье стоял накрытый стол с завтраком.

Как только поднялась, мать сложила одеяло, достала пиалы под рис, нарезала тофу, поставила кастрюльку с супом из кимчхи и открыла крышку. Из пиалы с белым горячим рисом клубами поднимался пар.

– Я боялась, что вдруг ты, как вскочишь, сразууедешь, вот и… Поешь хоть, умойся да оденься. Я давно уже хотела вот так, специально для тебя, приготовить что-нибудь. Только для тебя одной, чтобы рядом не было никого. Ведь я ни разу так для тебя ничего и не готовила. Вот и решила приготовить сегодня утром. Если б я только знала, что ты приедешь… А это все, что у меня есть… Даже если и не очень хочется, все равно поешь, ради меня.

Ынсо взяла ложку.

В тарелке с тончхими[32] плавало яблоко, маленькие зеленые перчики, ниточки зеленого лука, рядом стояла тарелка с поджаренной до золотистой корочки рыбкой, тарелка с алой кимчхи – видно, только что вынутой с самого дна глиняного горшка; тарелка с мясом, тушенным в черном соевом соусе и разорванным на мелкие пряди; рядом в глиняном горшке засоленные листья перца; в тяжелом глиняном горшочке ттукбеги – омлет, приготовленный на пару; промасленные и посыпанные мелкой солью пластинки жареного кима.

Ынсо цепляла палочками и пробовала все из каждой тарелки понемногу до тех пор, пока мама не встала и не вышла, чтобы принести ей пиалу с теплым рисовым напитком суннюн.

Ынсо быстро отодвинула от себя стол и хотела уже выйти из комнаты, как ее собака, лежавшая все это время у печки, встала и направилась вслед за ней. Ынсо присела и погладила ее по спине:

– А ты с сегодняшнего дня будешь тут жить, как простая собака, по-собачьи.

Ынсо впихнула в комнату все никак не отстававшую от нее собачонку, которая как сумасшедшая стала скрестись в дверь. Как тогда, когда мужчина Хваён однажды оставил ее и уехал. Тогда она, закрытая в ее машине, скребя когтями по стеклу, металась и горестно смотрела вслед уезжавшему хозяину.

– Когда уеду, растите ее во дворе. Не надо, как я, а как вы хотите.

Вслед за Ынсо вышла и мама, в ее руке была корзинка, в которой был нарезанный батат, рис, семена дикого кунжута, высушенная зелень дайкона.

– Что это?

– Когда ты уйдешь, я рассыплю это в горах.

– В горах? Зачем?

Молчание.

– Зачем?

– Снега много навалило, зверям есть нечего. Вот я и приготовила для них.

Забрезжил рассвет. Выйдя на туманную дорогу, Ынсо сказала, что машину оставила у моста и попрощалась. Переходя через мост, обернулась. Мама все так же стояла в мутных лучах рассвета. Ынсо махнула ей рукой, чтобы та скорее возвращалась домой, но та даже и не пошевелилась. Девушка прошла еще несколько шагов и вернулась к матери:

– Давайте вместе пойдем в горы. Потом я провожу вас до дома и поеду.

Проходя по насыпи, в поле они увидели дикую утку, высунувшую из зарослей сине-зеленую голову. Мать почерпнула из корзинки овощи и крупы, бросила в сторону утки.

– Всю зиму они жили парой, да, видимо, умерла самочка-то…

«Дикая утка? – Ынсо взобралась на насыпь и стала смотреть, как утка подбирала брошенную сухую зелень. – Странно, ведь утки водятся стаями, почему же на этот раз она одна?»

Раньше тут за насыпью водилась целая стая уток. Было так приятно наблюдать, как эти шумные утки ныряли за водорослями в воду. Однажды отец Сэ поймал одну дикую утку и закрыл ее в птичнике. Но Сэ, сжалившись над бедной дикой уткой, посаженной вместе с домашними, позвал Ынсо, завернул утку в одежду, а потом выпустил снова на волю у этой насыпи. «Может, это родственник той самой утки?» – девушка продолжала смотреть на одинокую дикую утку.

На горной дороге, припорошенной снегом, отчетливо виднелись следы одинокого путника, – они накладывались друг на друга, видимо, этой тропинкой зимой ходила только одна мать. В свете зари Ынсо посмотрела на удаляющиеся от нее следы, а потом сама зашагала, ступая по следу матери – в ее след.

– Всю зиму я звонила тебе, ты не брала трубку, – произнесла мать.

Молчание.

– Я и к Ису ездила в армию. А звонила я, чтобы позвать тебя съездить к нему вместе со мной…

Молчание.

«Видимо, она вот так, всю зиму, каждое утро ходила по этому следу в горы». Ынсо продолжала идти за матерью, аккуратно ступая по ее следам. Мать шагала и все разбрасывала вокруг себя по снегу содержимое корзинки. Она старалась бросить как можно дальше, размахиваясь изо всей силы. Было слышно, как падает на снег батат, как рассыпается рис, и вот, посреди этих звуков, сквозь леденящий утренний рассвет, мать неожиданно обернулась:

– Жизнь не принадлежит нам. Более того, жизнь – это не то, что мы можем прекратить по своему желанию.

Мать глубоко заглянула в глаза Ынсо, словно спрашивая, а не хочет ли и она попробовать покормить зверушек? Потом попыталась вложить сушеную зелень в руки дочери, но Ынсо выпустила зелень, и та упала на снег прямо под ее ноги.