Крылья были тяжелыми. Я уже и забыла, как это — летать.

Отвратительный запах мокрых перьев преследовал, словно стоишь под дождем и держишь перед носом убитую курицу. Ночью невозможно выспаться — не устроиться удобно, постель холодная и сырая. Перья не высыхали до конца. Днем грязные, набухшие крылья тянули к земле, волочились следом, собирая мусор.

Когда-то они были белыми. Легкими.

Когда-то я их любила. Сейчас — ненавижу.

И не могу избавиться.

Раньше крылья не мешали. Сердце наполнялось гордостью. Я тоже крылата! Мне нравилось летать! По вечерам они исчезали. Сейчас я знаю, как сильно крылья мешают в постели, а тогда… Тогда не задавалась вопросом ни как, ни за что даровано это, ни почему вечером чудо уходит, делая меня простым человеком. Я была счастливой! Смеялась и каждый день благодарила высшие силы. Благодарила, когда ложилась спать. Втройне благодарила, когда делила постель с… с ним. Без устали целуя, даря и принимая ласки, пока могла о чем-то думать… а потом уже не могла. Но счастье — разве его думают? Разве счастье можно описать словами? От него можно только потерять разум.

От боли тоже.

Я не хочу вспоминать его имя.

Он оставлял на ночь крылья в прихожей. И не замечал моих, даже если они не успевали исчезнуть. Я привыкла и воспринимала как должное. Делает вид, что у меня крыльев нет, и ладно, по сравнению с ним я обыкновенная, такая обыкновенная! Птичница. Невысокая, не красавица, не богатая… Правда, шить умею, и дома у меня всегда чистота. Но не дело носиться со своими глупыми крылышками, когда приходит настоящий ангел. Наклоняет голову в дверном проеме, чтобы не задеть, — усталый, а все равно от него исходит сила. Запросто снимает мощные, огромные крылья, больше моих в полтора раза, легко вешает на гвоздь, как плащ или пальто. Перья подрагивают, я завороженно смотрю, он улыбается…

И ангел становится человеком. Моим человеком.

Светлые волосы темны от пыли, под глазами цвета грозового неба черные круги. Он постоянно недосыпает, я знаю. Утомленный, всем нужный. Тяжело постоянно спасать. Я как могла, окружала его теплом и заботой. Любовью. Как могла…

Обогреть, накормить, выслушать, пожалеть. И почистить его крылья. Но разве это трудно? Такая малость.

Ради этого я жила. Ждала.

Когда он улетал, крылья появлялись снова. Целый день я была крылата, но никто не обращал внимания, словно так и надо. Ни соседи, ни на рынке — куда бы ни шла, что бы ни делала. Я тогда не задумывалась, почему? А сейчас все равно.

Сердце у меня странное. Я знала, когда он должен прийти. Когда однажды не вернулся, крылья впервые не исчезли. Я промучилась полночи от неудобства и страха. Где он, что с ним? Почему не прилетел? Не смогла уснуть, попробовала летать в темноте, искать, хотя как искать в небе? Это даже не иголка в стоге сена… Думала, вдруг что случилось ужасное. Сердце болело. Началась гроза. Я промокла. Было страшно. Смертельно устала. Чуть не разбилась, ослепленная молнией. Упала.

Еле добралась домой, крылья мешали идти, а взлететь не могла.

Дома хотела снять — не вышло. Крутилась так и этак, пытаясь стянуть их с себя. Как у него получалось?… Надо бы высушить, отчистить, но это не просто, когда они за спиной. Наутро выползла на улицу. После ночной непогоды солнце светило ярко, цветы переливались каплями, в каждой отражалось небо. Погреться бы. Знобило.

— Гляди-ка, крылатая! — соседи… почти друзья… Может, помогут? Я сделала шаг.

Что-то пролетело мимо лица, я дернулась, в плечо и грудь ударило твердое. Полетели камни. Люди, которые вчера были доброжелательны. За что?…

Я попыталась прикрыться руками, потом крыльями.

Больно! Хотела увернуться, упала. На четвереньках вползла в дом, закрыла дверь. Прислонилась боком, поджала колени к груди и плакала, размазывая по щекам грязь и слезы.

Мокрые крылья упирались в пол.

Уродка — так звали меня теперь. Я не хотела вспоминать свое имя. Как привыкала жить без него, но с крыльями, тоже лучше не вспоминать.

Сначала почти не выходила на свет, и не вышла бы, но мои птицы нуждались в кормежке. Я не могла оставить их умирать в клетках. Они тоже были немного крылаты, хоть и не летали. Они были живыми.

В наш городок и не такие уроды, как я, приезжали, особенно когда ярмарка. Понемногу люди ко мне привыкли, стали считать местной сумасшедшей. Успокоились и не били, только мальчишки швыряли комьями грязи. Спасибо, что не камнями.

Я покромсала одежду, прорезала дыры на спине, сделала фигурные замысловатые вырезы, стараясь приспособить вещи под нынешнее тело.

Он не вернулся.

Я мучилась, ждала, плакала, вспоминала, надеялась, негодовала, скучала, волновалась, злилась, проклинала, переживала, обещала не вспоминать, тосковала, мысленно прощала, клялась больше не ждать, плакала и ждала опять — по кругу. Наконец, принимая неизбежное — он не вернется! — и, благословив и прокляв прошлое, перестала верить.

Грязные тяжелые крылья я теперь таскала за спиной постоянно.

* * *

«Крылья бу, на вес, скупка, починка, чистка». Я читала вывеску на мастерской раз десятый и не верила глазам. Клянусь, вчера ее не было!

Толкнула дверь, та с тихим скрипом отворилась. В полосках света, который лился через полуприкрытые ставни, играли пылинки. Чистенько, тепло и сухо, пахло старым домом, шерстью и пером. Приятно. Вот маленькая конторка, на ней перо и чернильница. Вдоль стены доска с крючками — воображение нарисовало вереницу нетерпеливо подрагивающих крыльев в ожидании покупателей. Я против воли улыбнулась.

Да кто их покупает-то.

Пожилой мужчина, почти старик, появился из глубины помещения. Статный, с поредевшими длинными седыми волосами, лоб лентой перетянут. Красивый, наверное, был когда-то. Да и сейчас ничего, для старика. Глаза молодые. Усталые только.

Кого-то он мне напоминает.

— Добро пожаловать, милая девушка. Крылья принесли? Починить, почистить?

— Заберите. Не нужны они мне, — сказала я, голос дрогнул. Не ожидала. Все еще болит. Вот же… хоть руками вырывай этот сорняк. Малюсенький кусочек корешка остается, и все вырастает снова.

— Не пожалеешь? — мужчина внимательно посмотрел, оценивающе. На «ты» перешел.

— Не пожалею! — с вызовом ответила я.

Человек подошел вплотную, провел рукой по краю крыла, задумался. Я зажмурилась в ожидании пинка или удара.

— Да заберите, даром заберите, без толку они у меня! — закричала, отпрянув. Стыдно стало. «Дура, юродивая», — обругала мысленно, правильно ко мне относятся.

— Не обижайся. И не кричи. Что же… Не могу не забрать, раз сама отдаешь. Сейчас?

— Да. Пожалуйста.

— Закрой глаза. Как тебя зовут?…

Я едва вспомнила.

Послушно закрыла глаза. Будь что будет. Но кто ж знал, что будет так! В спине треснуло, и старик — откуда столько силы?! — начал выламывать, вырывать мне лопатки. Крылья. Я орала и отбивалась руками, ногами, крыльями… Меня прижали к столу, спину справа пронзило болью от шеи вниз, раздался невыносимый хруст, от боли помутился разум, стало темно.

Очнулась. Тусклый свет показался убийственно ярким, режущим. Хотела прикрыть глаза ладонью и заскулила. Не поднять руку.

Лежала я на кровати, в дверном проеме виднелась конторка с пером. Конторка с пером… Пером… Пе-ром…

Старик сидел там же, на коленях у него трепыхались крылья. Мои. Окровавленные культи выглядели… страшно. Больно. Невыносимо смотреть.

У моего ангела срез крыльев был белоснежным. Как красиво они висели на гвозде в прихожей! Как волшебно! Чистая сказка, чудесная сказка. Эх…

Старик колдовал над крыльями в прямом смысле. Так мне казалось сквозь полуприкрытые веки. Зашивал, но иглы не видно. И нитки тоже. Глупость какая, просто отсюда не разглядеть. Дыры затягивались, уменьшались, у меня из глаз катились слезы. Я отвернулась к стене и сделала вид, что сплю.

— Трудное дело, — послышался голос. — Но ничего, попробуем. Заштопаем, подлатаем, почистим… будут как новые…

Я вдруг подумала, что он ужасно стар. Намного старше своих лет. Наверное, давно живет на Земле. Но глаза, глаза-то почему такие?

Стало стыдно. Без крыльев я чувствовала себя голой. Зажмурилась крепкокрепко и уткнулась лбом в прохладную стену.

— Будут как новые…

Утром ушла. Идти было непривычно легко, я старалась держать равновесие — тело помнило тяжесть крыльев. В первый момент пустота за спиной очаровала, потом оказалось, что пустота страшная. Как дыра. Бездонная бочка, бездна. Насквозь через сердце, и куда-то в душу. Ветер ледяной задувает. Невыносимо. К вечеру меня неимоверно тянуло в лавку. Посмотреть хоть в окошко, одним глазом!

Интересно, утром они появятся? Проснусь, встану с кровати, а они снова за спиной? Белые, легкие… Я легла спать с глупой надеждой, что вдруг как и прежде — целый день крылата, а вечером вернется он.

Крыльев не было. Он, конечно, не вернется. Смешно мечтать. Я не чувствую его. Давно.

Раньше ныло перед тем, как он прилетал. Невидимая ниточка связывала нас. Сейчас сердце болит, но не чувствует.

Может, мой ангел вешает крылья на гвоздь в другой прихожей. Хотелось плакать.

Может, его нет больше. От этой мысли самой хотелось не быть.

Я возвращалась домой. Конечно, мимо лавки-мастерской. Теперь мой путь был таким.

Небо потемнело. Я подняла голову. Что происходит-то? Воздух стал ватным, тяжелым, больно в груди! Серое, страшное падало, лязгая сталью. Блеснула сотня ножей, ослепила, нечто жуткое понеслось на меня, скрежеща. Ноги вросли в землю. Свист рассекаемого воздуха. Запах горячего металла.

Острым чиркнуло по голове, как обожгло. Я упала. Из лавки выскочил хозяин.

— Ох, девочка!..

— Страши, мне страш, чт, эт, бло, — бубнила я, глотая буквы, прижимаясь к обнимающему меня по-отечески старику, вцепившись в него как утопающий — мертво и бездумно.

— Явились, голубчики. Они всегда появляются, когда крылатых становится меньше.

Я дрожала и почти не слушала.

— Тебя задело, детка. Пошли, обработаю рану.

Липкое потекло на шею. Тронула пальцами. Красное, мокрое. Меня повело.

— Прилично задело, — вздохнул старик. — Пойдем, Алада.

Опираясь на него, переставляла ноги. Надо же, имя запомнил. Никто меня после моего крылатого по имени не называл. Как же давно это было, мамочки.

В лавке он обработал мне рану. Порез был длинным и неглубоким. Выглядел страшно, но не более.

— Уф, обошлось-то легко. Я испугался за тебя.

— Но, что же это такое, — хныкала я. — Оно хотело меня убить? За что?

— Нет, доченька. Хотел бы — убил. Пока что просто покуражился.

Мои крылья лежали тут же. Я ощутила спокойствие рядом с ними. Подошла, провела руками, горько улыбнулась. Они стали чище, на местах проплешин прибавилось перьев. Стали как-то больше.

Ощутила жгучую зависть к тому, кому они достанутся.

А потом в нашем местечке страшное началось.

Стальнокрылые нападали внезапно. Пару раз покуражились, как и надо мной, а несколько человек погибло. Один раз утром случилось, два раза — ночью. Женщина, мужчина и еще одна женщина. Двое молодых, одна — старуха, вышла во двор ночью, и понесло ж ее, а?

Неизвестно, почему именно они. Никто не понимал, за что. Детей прятали, с наступлением темноты никто не выходил, да и днем с опаской. Что за твари — не знал никто. Пострадавших находили с колотыми сквозными ранами, выживших — с длинными порезами. Я их больше не видела. Только снились иногда. Во сне плакала и кричала.

Мы со стариком сблизились. Он попросил называть его «Мастер». Ну и ладно, мне ли расспрашивать, кто он. Я помогала чинить крылья, у него целая коллекция оказалась. За жизнь накопились. Кто эти люди, которые сняли крылья? Мастер был не сильно разговорчив. Сказал, что иногда отдают, как я, иногда те, кому они принадлежали, обратно забирают, иногда — другие, что-то приходится возить с собой из города в город, и ни покупатель, ни тот, кому даром отдал бы, не находится.

— Ты-то что получаешь за работу? Живешь на что?

Мастер заулыбался.

— Немного. Крылья вообще деньги не сильно жалуют. Да что уж.

Мои куры последнее время бодро неслись, я принесла старику яиц. Как раз вынимала из корзинки.

— Вот ты меня кормишь, — улыбнулся Мастер. — Много ли мне, старому, надо?

Я про себя звала его «Мастер крыльев».

— А что в этой комнате? А в этих сундуках? А там…

Любопытство не истребить. Вернее… я была любопытна, когда-то. До тех пор, пока поняла, что не стоит спрашивать моего ангела о том, о чем он не хотел рассказывать. Не стоит выпытывать у людей правду, даже если они ангелы. Правда хорошо, но счастье, счастье — лучше? Я перестала дотошничать. А когда он исчез, стало все равно.

Гляди-ка, не все равно!

Старик смеялся, молодел на глазах. Рассказывал, обучал владеть невидимыми, но очень острыми иглами, которыми крылья зашивают. Мне все разрешалось. В одну только из комнат двери были закрыты. Однажды я попала туда — чудом дверь оказалась не запертой.

Там лежали крылья вповалку — мертвые. Вот откуда брался материал для починки!.. Может, среди этих — и моего любимого…

— Грустное зрелище, да. Печальнее не бывает.

Я обернулась.

Мастер в дверях смотрел на меня, стоящую на коленях и прижимающую к себе чьи-то безвольные крылья.

— Не плачь, девочка.

— Но как же так? Почему? Почему они не шевелятся? Те крылья, там — они живые, они дышат, дрожат, ждут! Эти — почему?

— Люди смертны, дочка. А крылья — остаются… Мало их, крылатых людей, и крылья приходится сохранять, чтобы помогать кому-то другому, вживить перо-другое, или десяток-другой…

— Они же мертвые!

— Нет, дочка. Не мертвые. Просто двигаться не могут, когда связь с носителем потеряна. Только на ремонт и идут.

Грустно, больно, печально. Кто-то летал…

— Значит, пока я жива, мои крылья может забрать другой и летать? А эти уже нет? Если я умру, мои крылья пойдут на перья?…

— Умница.

— Страшно…

Меня передернуло. Краем глаза я увидела, или может, почувствовала движение, ухо различило тонких шорох, трепет. Словно бабочка на свету.

Сердце екнуло.

— Что это?

— Ничего. Пойдем.

— Нет, погоди! — я вцепилась в рукав Мастеру. — Там живое, погляди!

— Тебе померещилось. Это от слез и печали.

— Нет, клянусь! — я вырвала руку. — Да что же ты?!

И ринулась в глубину комнаты.

Озиралась, разбрасывала крылья, как обезумела. К сердцу словно ниточка тянулась — и страшно, и не найти не могу! Наконец увидела серые, словно молью побитые крылья. Перья вырваны клочьями. Грязные, в дегте или в саже, обожженные, едва шевелящиеся. Но живые.

Я прижала ладони к лицу и застыла.

— Чьи это? — выдавила с трудом.

— Мои, — скорее почувствовала, чем услышала ответ за спиной.

— Почему ты их не починишь? Как можно, они… они живые!

— Мастер не может чинить собственные.

— Дай я попробую, — попросила я.

— Уверена? Раз зашивший крылья насовсем меняется, детка.

Он спрашивает меня об уверенности! Опять! Да я жить начала. Крылья потеряла, но я же с ними рядом, и они — живые. Я должна! Конечно, уверена. Наверное, уверена? «Тот, кто чистил крылья, и так не лыком шит», — хотела ответить, но промолчала, удивившись собственной смелости.

Думать больше невозможно, действовать надо! Обхватила пыльное сокровище руками и поволокла наружу.

Мастер смущенно улыбался. Мне показалось, или он выглядел чуточку моложе?…

Шли дни, и однажды в небе мелькнули знакомые крылья. Среди бела дня, спустя столько времени. Этого не может быть! Или может?…

— Погоди, не улетай! — закричала я, словно он мог услышать. Так высоко!

Крылатый силуэт удалялся, таял в синей глубине неба.

Я бежала, махала руками, кричала, пока не сорвала голос. Потом кинулась в лавку. Схватила свои крылья, не думая о том, как приладить, закинула за плечи и взмыла в воздух. Лечу-у-у! Остро, свежо, воздух чистый, словно водопад посреди жаркого дня, пахнет вкусно — небом! Омыло, очистило, как я жила без этого? Мамочки, как же прекрасно, как хоро…

Металлический лязг, слепящий блеск стального оперения затмил солнце. Смотреть невозможно, глазам больно. Где я? Где земля, где небо, все завертелось вихрем, больно…

Перья-кинжалы вонзились в грудь, в живот, я выгнулась от разрывающей боли. Сознание отделилось. Со стороны так странно… острия кинжалов медленно вышли из моей спины, а потом страшное существо выдернуло их, платье окрасилось красным. Чудовище наклонило уродливую голову, покрытую железными чешуйками, я почему-то вернулась в тело. Почувствовала смрадное дыхание и вкус горячего железа на губах. И стала падать.

Внизу, на земле, кричал Мастер.

Я летела, кувыркаясь в воздухе, но так прекрасно! Ничего не чувствовала. Казалось, падаю легко и красиво — и с удивлением смотрю на красные пятна на груди и животе, медленно вращаясь, опускаюсь.

Шандарахнуло оземь. И свет померк.

Мастер подбежал, упал на колени, приподнял мое тело, прижал к себе, раскачивался, причитал: «доченька, доченька…». Потом поднял на руки и понес домой. Стальнокрылые кружились над нами.

Этого, конечно, мне видеть не пришлось. Он рассказал потом.

Я открыла глаза и обнаружила себя в маленькой комнатке. Темно. Вокруг плотно уложены крылья — побольше и поменьше. Они подрагивали, шевелились. Дышали. Я в них как в огромном коконе. Хорошо. Но душно.

— Очнулась, — выдохнул Мастер. — Помогло.

Он стал сдвигать крылья, пытаясь подобраться. Они вернули меня к жизни? Какова сила, а… Я попробовала встать — не смогла.

— Ты лежи, лежи! — засуетился Мастер. — Надо сил набираться. Чудом жива осталась. Они снова придут за тобой. Не знаю, как тебя сохранить, девочка.

— Их много? Но откуда?

— Понимаешь, на смену каждому снявшему крылья приходит такой. Потом прилетают другие, как стервятники. Не знаю, откуда они берутся, но так везде. Они приходят на смену вам, когда отказываетесь быть крылатыми. И убивают.

— Но я не ангел!

— Нет, конечно. И они тоже.

Повернулась на бок. Глаза слипались. Раскидавший крылья мастер укрыл меня моими. Они не пострадали. Какое счастье!

Я задремала.

Проснулась от шума.

Мир сошел с ума и заходил ходуном. Скрежещет, лязгает, хохочет дьявольски. Я выглянула в окно. Небо черное, молнии сверкают, ветер ломает ветки. Я закричала: огромное дерево возле мастерской повалило, чуть не на крышу! И запах! Мерзкий запах горячего железа! Волосы встали дыбом. А сердце… сердце трепетало, как когда он приходил ко мне. Когда он рядом.

В небе насчитала один, два, три… шесть металлических тварей. И любимые, до боли знакомые крылья — сколько раз прижимала их к себе, сколько раз в моих руках они становились белоснежными — чистыми, как девственный первый снег, светящимися, как звезды… Я не обозналась, когда думала, что видела его.

В небе вершилось колдовство. Волшебство или магия… Я знала, что он хранит и спасает, но никогда не видела, как это происходит. Разве касалось меня, простой птичницы, то, чем занимался он — прекрасный, великий — в небе? Он однажды вернулся с обожженными волосами, без ресниц и бровей, с ожогами на руках, лице, с рваной раной на боку, я заливалась слезами, замазывала раны, вычищала крылья… но никогда не спрашивала, с кем и как он сражался. Только то, что он сам хотел рассказать, слушала — но он говорил о людях. Такое рассказывал, что ужасалась и не верила — не бывает такого, чтобы мать оставила ребенка умирать, чтобы люди убивали друг друга просто так… пока саму чуть камнями не забили просто так — не верила.

Сейчас из его рук лились молнии, взмахи крыльев сопровождались потоками огня, воя и скалясь отскакивали в стороны железнокрылые. Он сражался с жуткими тварями, мой рыцарь в огненных доспехах, ослепляло и завораживало сияние его крыльев. Хрипело, лязгало, шипело зло. Мой Мастер тоже там! Их двое. Но тех — тех шестеро! Мамочки, что же делать!

Я подхватилась с кровати. Меня повело, но не важно. Бросила за спину крылья и, очертя голову, ринулась в небо. Как я могла оставить тех, кого любила, одних?

Остро пахло металлом, но отчаянно вкусно чувствовались нотки грозы.

* * *

Они не живые. Они пустые, как банки. Как же зло может управлять жестянками, что те жгут, убивают, куражатся?…

Жуткие твари валялись на земле, исходил паром, остывая, металл. Я думала о том, что сказал однажды Мастер — мы сами оживляем зло, когда отказываемся от любви.

Мастер отошел в сторону. Усталый, старый. Как он сражался… я испытывала гордость — за него и за моего ангела. А я… что я. Больше мешала. Но мы победили.

Нужно поговорить с ним.

Глаза у них одинаковые — вот кого напоминал Мастер. Молодые, но мудрые и усталые глаза.

Как же я люблю тебя, мамочки.

Он стоял и ждал. С момента окончания битвы стоял и ждал. Я же сидела на земле, пытаясь принять происшедшее и прийти в себя. Потом поднялась и подошла к нему. Смотрела — не могла наглядеться. Как он прекрасен! Если бы можно было навсегда запечатлеть в памяти образ, так, чтобы никогда не померк, чтобы помнить каждую черточку. Светлые волосы спутались, потемнели от осевшего пепла, глаза цвета грозового неба. И крылья — огромные, когда-то белоснежные. Опаленные битвой, израненные. Кто почистит твои крылья, мой ангел? Кто починит?…

— Ну, здравствуй.

— Здравствуй… — «любовь моя», мысленно добавила я. Да ладно… зачем слова, все в глазах. Не скрыть.

Никого роднее и дороже, чем он. Никого и никогда. Словно не расставались. Я люблю тебя.

— Пойдешь со мной?

Сердце заболело как спина, когда Мастер выламывал мне крылья. Что же он делает, он же кусок моего сердца забирает с собой.

— Мне бы многое тебе рассказать, но мало времени. Надо лететь. Ты со мной?

— Нет, — я для верности помотала головой. — Второго раза я не вынесу. А ты не сможешь иначе, — я, которая раньше осыпала бы его поцелуями, не смогла бы остановить поток слов, слез, сейчас с трудом подбирала слова. Люблю. Но внутри что-то другое. Он не мой. Разве можно заставить солнце светить только себе? Разве можно остановить водопад, поместить его в заварочный чайник? — Ты слишком нужен. Всем. Я знаю. Но не смогу так. Вот видишь — даже меня спас. Кто бы мог подумать, что мы так встретимся.

— Вообще-то это ты — нас, — неловко улыбнулся он. Забыто-щемяще, в груди отдалось таким ударом сердца, прямо молот по наковальне. Чуть не сложилась пополам. Как же я любила. Люблю.

— Нет, это ты прилетел спасать меня. Нас.

— Ну, — замялся, помедлил. — Ладно. Да. Но я правда не могу… Не могу иначе, да. Но тебе я рад. Я хотел бы, чтобы ты полетела со мной.

— Не могу, — ответила я одними губами. Для верности опять помотала головой. Только бы слезы удержать.

— Ты прекрасна, крылатая.

Я вскинула на него глаза. Сколько нежности в его взгляде. Он знал?

— Я всегда знал, что ты крылата. Прости.

— Ничего. Все хорошо.

Неужели он любил меня?… Если бы сказал хоть раз! Не удержавшись, прошептала:

— Я люблю тебя.

— И я. Всегда. Ты знаешь?

— Знаю.

Как глупо, что людям нужны слова.

Он опустил голову. А когда посмотрел на меня, в глазах была решительность.

— Мне пора. Рад был видеть тебя. Правда, рад.

— И я, — ответила я, глотая слезы.

— Небо — оно одно на всех. Знай, Алада.

— Одно на всех, — эхом повторила я. Хотела назвать его по имени и удержалась. Назову — не отпущу. Даже мысленно произносить не стала. Ниточка между нами крепка, не стоит превращать ее в цепь.

Сделала шаг и прижалась. Обняла. Словно хотела, чтобы укрыл и не отпускал. Может, еще когда-нибудь встретимся.

Он на самом деле укрыл — обнял и укрыл крыльями. Я ощутила запах летнего дождя, тот удивительный запах, так пахнут мокрые деревья и цветы, свежестью и теплом. Стало уютно, как после дальней дороги оказаться дома. Долгой дороги, где были и горести, и лишения, и сбитые в кровь ноги, и проникающий до костей ледяной дождь, и вьюга, и мороз.

Мир исчез. Говорят, в такие моменты сердца бьются в унисон. Нет, я ничего не слышала. Все пропало, на несколько мгновений погрузившись в тишину. Ничего, никого, ни шепота, ни шороха. Только ангел и я.

Не дышать. Застыла на мгновенье. Я сто раз пожалею, что не улетела с тобой. Но там, где ты, наверняка много крылатых. А я… Мне еще предстоит выяснить, кто я. Но как, же я все-таки лю…

Вздохнула, вывернулась из объятий. И легонько оттолкнула.

— Тебе пора. Лети, — улыбнулась, вкладывая в улыбку всю любовь, всю нежность, всю ласку, что у меня была. — Лети, пожалуйста. Может быть, когда-нибудь.

— Одно на всех, — повторил он и взмыл в небо.

Может быть, кто-нибудь почистит твои крылья. Я очень этого хочу.

Силуэт стал меньше, тоньше, вот уже только точка… или в глазах точки — смотреть на синь, озаренную ярким солнцем, больно, ярко. Черные точки перед глазами — и уже не понять, какая из них — он.

Мастер подошел ко мне.

Его не до конца зашитые крылья были прекрасны, но снова нуждались в починке. Еще больше, чем прежде. Обнял меня.

— Девочка моя, доченька.

Сердце защемило.

— Тебе пора покинуть меня. А мне пора уезжать.

Как он будет один, старый… И внезапная мысль: меня ведь ничего тут не держит. Он стал родным — как отец. И крылья. Там столько незашитых, нуждающихся в починке крыльев!

— Можно мне с тобой? — взмолилась я.

— Уверена?

— Вполне, — тряхнула я крыльями. И засмеялась.

Теперь уверена. Теперь знаю, где мне искать себя.

Мастер провел руками — как шнурки развязал — крылья упали к ногам.

Я сделала то же самое.

Наши крылья пахли пылью, гарью — невыносимо прекрасно — они пахли небом и победой, и свободой, и любовью, и надеждой. На сердце было легко и хотелось петь. Может быть, грустную песню, но светлую. Слова складывались сами собой:

— Плачь, крылатая, смейся, крылатая!

Небо одно на всех…

А еще я хотела сесть за конторку, взять в руки перо и записать все, что с нами произошло. Может, когда-нибудь из этого сложат песню.

О добре и зле, о том, что, забывая любовь, мы открываем в мир дорогу злу.

И о том, что небо — одно на всех.

Подхватив драгоценную ношу, мы отправились в мастерскую, чинить крылья друг другу и собираться в дорогу.

Нам всегда найдется работа.