Если рассматривать смерть не как конец, а как начало нового процесса, врачи могут начать активно искать инновационные методы, чтобы остановить и обратить вспять смерть. Но если реально действующий метод возвращения людей с того света действительно будет найден, захотят ли власть имущие делиться им с простыми смертными?

Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела!

Бывшая соловецкая мукосейня, чудом не оказавшаяся занятой под бесконечные ленты серверной, мало чем будет отличаться от себя самой времен, когда она впервые была построена. По углам все так же будут свербеть крысы, вспорхнет и замечется одинокая летучая мышь, пометавшись, усядется на тяжелую, влажную цепь, одну из тысяч цепей, держащих креокамеры[5] – и зря вы, читающие эти строки, подозреваете тут опечатку: креокамеры не имеют никакого отношения к бессмысленным криокамерам, заполонившим на излете предпоследних времен фитнес-залы в особняках богачей, обуреваемых страстью обеспечить себе бессмертие, как будто, с одной стороны, в этом могла бы как-то помочь криокамера, а с другой стороны, будто кто-либо мог умудриться бессмертия избежать.

В каждой овальной, прозрачной, испачканной нанозеленкой креокамере будет лежать человек с пока еще закрытыми глазами и заостренными чертами мертвеца, но уже не похожий на умершего сто или даже тысячи лет назад, а похожий на умершего недавно – позавчера, например. Или же – или же! – на того, кто вот-вот воскреснет…

Летучая мышь снова вспорхнет, и от креокамеры, которую она потревожила, раздастся едва различимый хруст – так хрустели куриные яйца, из которых вот-вот вылупится цыпленок, когда в мире был еще актуален спор о том, что было раньше, яйцо или курица.

Когда Альфа Омега, плотник и Машенька откроют дверь в морг, там будет пылиться старая, мертвая тишина, нарушаемая только шорохом крыс и писком летучей мыши. Вся троица будет заранее с неудовольствием предвкушать, как совсем скоро старая, мертвая тишина сменится воплями новых живых, которые окажутся не в состоянии переварить, что они снова живы.

Альфа Омега посветит своим неизменным фонариком вдоль рядов креокамер, вглядываясь в свежие трещины и прислушиваясь к сопению пробуждающихся. Машенька протянет ягненку горсть вяленых водорослей, плотник зашарит по карманам комбинезона, опять что-то посеяв, на сей раз – шпаргалку.

Вдруг старая, мертвая тишина зазвенит: похожая на хрустальную, пластиковая крышка одной из креокамер развалится на куски, как разваливается верхушка яйца.

– О, первый пошел, – вздохнет Альфа Омега.

– Теперь уговаривай их. Упрямые, как бараны, – проворчит плотник.

Машенька нагнется к ягненку, прошепчет ему в каракулевое ушко:

– Не обижайся, он не про тебя.

В том, что в монастыре давным-давно за ненадобностью закрыли и хлебни, и мукосейни, и квасные погреба, был очевидный плюс: именно здесь, под сводчатыми потолками, в холодных просторных подклетях-хранилищах, в которых больше нечего было хранить, удалось разместить то, что между собой соловецкие постоянцы легкомысленно прозвали воскресным моргом. Нет, постоянцы не были циниками (цинизм легко перепутать с привычкой), они как раз просто слишком привыкли к этому несказанному, непомерному, неохватному чуду, к ошеломительному научному открытию конца предпоследних времен – медицинскому воскрешению.

Механизм синтезирования тканей по ДНК был отлажен еще в сороковые – и человечество привыкло к бессмертию так же быстро, как в нулевые оно привыкло к сотовой связи, в десятые – к гаджетам, в двадцатые – к роботам. К 2084 году никто уже не замечал ежедневного чуда попрания смерти, ни разу – ни разу! – до этого не попранной человечеством, ведь не станет же ни один нормальный человек воспринимать всерьез те вымышленные случаи, которые так наглядно разоблачены в парке культуры и отдыха «Мифы народов мира».

Несказанное чудо обретения мертвыми новой жизни для последних людей стало простой медицинской рутиной, чем-то естественным и интересующим исключительно участников процесса, как в предпоследние времена несказанное чудо рождения. Воскрешенные – или, как говорит ИЯ, новопредставленные – будут уже составлять подавляющее большинство населения Автономии Демократии, поскольку почти все когда-либо жившие люди будут уже новопредставлены.

Из треснувшей креокамеры наконец вылупится первенец: невзрачный, в очках и вельветовых брюках – судя по белозубой улыбке, американец.

– Добро пожаловать в последние времена, лучшие времена человечества! – бодро объявит Машенька.

Оторопев, американец только и сможет что с восхищением выдохнуть:

– Святая макрель! [6]

За ним воскреснет какой-то шальной с черными усиками, который сразу примется громко командовать по-немецки – так, что слюни его будут перелетать на соседние ряды трескающихся креокамер, из которых начнут один за другим вылезать их ошеломленные невольники.

Невольники, покрытые нанозеленкой, благодаря которой они, собственно, и воскресли, но которая им самим будет казаться гнусной могильной слизью, будут стряхивать эту слизь с себя, причитая, а то и визжа, прыгая на одной ноге, размахивая головой и руками, срывая вместе с нанозеленкой кто рыцарские доспехи, кто платья давно забытых веков, кто просто лохмотья – и вся эта, в общем-то, банальная медицинская процедура, почти не отличающаяся от выхода из наркоза, выльется, как обычно, в неуправляемый хаос, просто скандал, хорошо знакомый любому, кому доводилось хоть раз присутствовать в морге при воскрешении.

Кто-то будет молиться, кто-то рыдать, кто-то бросится обнимать ближнего своего, такого же ошалевшего, как и он сам. Удивит только дерганый немец с черными усиками, который вдруг выбросит вверх и вперед свою правую руку и гаркнет:

– Орднунг!

Над одним из хрустальных гробов появится нечесаная седовласая голова. Седовласый спокойно, без слез и молитв, поднесет свои пальцы к лицу, принюхается к нанозеленке и даже попробует ее на вкус, с очевидным исследовательским интересом.

– О-о, этого я знаю! Велкам ту зе клаб, как говорится! – поприветствует воскрешенного плотник. – Со всем уважением, Альберт Германович!

– Послушайте… Я пропустил… Что происходит? – произнесет седовласый. – Я же умер. Я помню, что я… вроде бы… умирал. И меня это даже, кажется, вполне устраивало.

– Никто не умер! – радостно сообщит Машенька. – Смерти не существует! Вы просто не умели ее лечить.

Эйнштейн оглядит странную Машеньку, похожую одновременно на Джульетту и на Ромео, посмотрит направо, налево, назад, и везде увидит только трескающиеся креокамеры, а в них – таких же обескураженных, как он сам, и, похоже, действительно воскрешенных людей.

– Подождите. Как же так, – расстроится Эйнштейн. – Смерть – это естественное и неизбежное явление природы.

– Природы тоже больше не существует! – радостно сообщит Машенька.

Эйнштейн озадаченно присядет на крышку хрустального гроба, продолжая буровить внимательными, молодыми глазами все помещение. Взгляд его привлечет неугомонный немец с черными усиками, уже сколачивающий себе из других воскрешенных первичную партийную ячейку. Эйнштейн тут же его узнает, молча к нему подойдет и влепит пощечину – к очередному изумлению Альфа Омеги, плотника, Машеньки и даже ягненка.

– Ох… – расстроится Альфа Омега. – Не успели воскреснуть, уже увеличивают количество агрессии во Вселенной.

– Вы чего, профессор? Что он вам сделал? – спросит Машенька.

Вместо профессора ответит ИЯ:

– Гитлер возродил величие Германии, попранное после проигрыша в Первой мировой войне.

– А Эйнштейну-то что не нравится? – удивится Машенька.

– Это вы у Эйнштейна спросите.

Эйнштейн насупит седые брови, молча отступит обратно и подумает, что одна эта пощечина, пожалуй, действительно стоит всей суеты бессмертия. Гитлер едва только соберется натравить на Эйнштейна свою партячейку, как Альфа Омега прочистит горло и строго призовет всех к порядку. Плотник даже удивится, откуда у такой телятины такие не терпящие возражения интонации.

– Все в сборе? Лишь бы не было войны! – поприветствует новопредставленных Альфа Омега. – ИЯ, включи автоматический перевод на все языки! Начинаю ликбез. Все вы когда-то умерли, но теперь воскресли! Ферштейн?

Ох, лучше бы Альфа Омега не был так прямолинеен. Что тут завертится! Впрочем, так происходит всегда, когда созревает партия воскрешенных, даже если начать объяснять им поделикатнее. Лицо человека при виде приземлившейся у него в огороде летающей тарелки с зелеными говорящими человечками, выражало бы меньше ужаса, оторопи и эйфории, чем выражают лица воскресших, когда им сообщают, что они воскресли. Плач, стенания и десятки возгласов на всех языках взломают прочную тишину монастырской подклети.

– Понеслось, – скажет, закрыв ладонями уши, Альфа Омега. – Батя, твоя очередь.

Плотник вытащит из кармана комбинезона замызганную шпаргалку, которую он наконец-то нашел, нацепит очки и прикрикнет:

– Тишина в библиотеке!

Услышав «библио» – корень, понятный на всех языках, воскрешенные присмиреют.

– Рассказываю. В 21-м веке наука научилась воскрешать мертвых. Сначала воскрешали тех, чьи родственники могли заплатить за это много денег. Потом правительства догадались воскрешать целые армии, чтобы пополнять свои войска. Потом из-за этого началась ядерная война, потом она закончилась, отменились правительства, отменились деньги, отменились родственники, и победившая Демократия, во избежание новых войн, приняла программу воскрешения всех когда-либо живших людей.

Под эти увещевания из дальней креокамеры проклюнется новая голова. Даже испачканная нанозеленкой, она будет отчетливо рыжей.

Ничего, разумеется, не соображая, рыжий для начала попытается выпутаться из липкой нанозеленки. Еще не выпутавшись, он станет потерянно озираться, сжимать виски, зажмуривать и снова распахивать непонимающие глаза, как проснувшийся с тяжелым похмельем или с тяжелой совестью.

Рыжий словно не в силах будет поверить, что глаза у него открыты и то, что он видит: сводчатые потолки, странные юноша с девушкой, еще более странный ягненок (с чего-то вдруг голубой!), незнакомый тип в плотницком комбинезоне, свои собственные лохмотья и голые руки, – все это не сон, не мираж, а это действительно, по-настоящему наступила она… – не-е-е-ет!!! Быть такого не может! Это все-таки сон, ведь только во сне ягненок может быть голубым. Стараясь мысленно задержаться на этом ягненке, рыжий снова плотно закроет глаза, но тут в душу ему ворвется последний день, когда он еще не спал: ужин с вином, где среди общего гама чья-то рука (и он не хотел вспоминать, чья!) протянула ему кусок хлеба, потом треск какой-то ветки, то ли оливы, то ли осины… откуда взялась эта ветка?.. она трещала все громче, перебивая мурчание голубого ягненка, и от этого треска не было никакого спасения… Спасение! Рыжий подскочит в кипящем поту. Спасение, вот что! Вот что объединяет протянутый хлеб с треском осиновой ветки… но как они связаны… – да и плевать на это спасение, ведь главное, главное – все это сон… вот же он – голубой ягненок! – и рыжий снова свалится в темный бред, пропитанный нанозеленкой, но в этот бред уже безвозвратно протиснется и вцепится в рыжего, как скорпионий хвост, она – предсказанная и непризнанная, обещанная и отринутая… и рыжие губы, в бреду, беззвучно, как будто боясь накликать, произнесут: «Вечность…»

Сразу же растревоженную монастырскую тишину взорвет нечеловеческий, душераздирающий вопль, мгновенно сделавший неслышными причитания остальных воскрешенных. Рыжий завизжит и закружится, как турецкий дервиш, хотя в первой жизни он не был турецким дервишем и умер за тысячу лет до явления турок. Он снесет крышки еще не дозревших хрустальных гробов, он будет рычать и кусать сам себя за руки; как человек, в которого вцепилась змея, он будет пытаться стряхнуть эту впившуюся вечность, неизбежность которой только что буднично объявил кто-то странный с шелковыми волосами, похожий то ли на юношу, то ли на девушку, и при этом как-то неуловимо и неприятно знакомый.

Глаза рыжего помутнеют от ужаса, он нырнет в глубь подклети, и, не успеют Альфа Омега и плотник сорваться за ним, изумленные таким его поведением, превосходящим обычные выкрутасы новопредставленных, как рыжий схватит осколок пластмассовой крышки и полоснет себя по запястьям.

– Держи его! Он псих! – крикнет плотник.

Альфа Омега выхватит из рук рыжего осколок крышки, шмякнет целый шмат нанозеленки ему на запястья и обездвижит его, а Машенька вольет ему в горло хорошую порцию стабилизаторов.

Через мгновение взгляд рыжего прояснеет, но от этой ясности в его глазах отобразится только еще больше ужаса, и он непонятно воскликнет:

– Но не мог же я ему поверить!

И через миг воскликнет еще непонятнее:

– Как я мог ему не поверить???!!!

Рыжий обмякнет, осядет на пол, на ногах его затрепещут тесемки щегольских древнегреческих сандалий, слева из впадины рта вывалится язык, весь в маленьких пузырьках белой пены, как у повешенного. Он завалится на бок, упрется лбом в каменный пол, из его кармана выпадут какие-то древние деньги и покатятся, цокая, по валунам.

– Всю жизнь мы боимся смерти, а после смерти боимся бессмертия, – философски отметит плотник, глядя на рыжего.

– Не бойтесь! Все лучшее происходит с человеком после смерти! – бойко сообщит воскрешенным Машенька.

Альфа Омега наберет полную грудь воздуха и продолжит свой ликбез, с ласковыми, но не терпящими возражений интонациями, так удивившими плотника:

– Сейчас мы выстроимся в линейку, пойдем в столовую, там нам дадут щидакашу, потом сделают ма-а-а-аленькую прививочку, совсем не больно!

– В линейку! В шеренгу! Орднунг! Ферштейн? – раскомандуется Гитлер, рассчитывая своей дисциплинированностью заслужить одобрение начальства, а значит, усыпить его бдительность.

Очумевшие новопредставленные, продолжая, как кошки, стряхивать нанозеленку, обреченно выстроятся в линейку и стройно промаршируют к выходу из подклети.

– Куда нас ведут? – спросит кто-то в толпе.

– В газовую камеру, надо полагать, – вздохнет Эйнштейн, не находя других научных обоснований происходящему.

– А меня-то за что??? – вдруг заорет Гитлер.

Альфа Омега сам бережно усадит в медицинскую каталку так и не очухавшегося рыжего и покатит его перед собой вместе с впившейся в него вечностью, которую ни ему самому, ни кому-либо уже никогда не удастся с него стряхнуть.

ИЯ прочистит горло и равнодушно зачитает привычное в таких случаях объявление:

– Победившая Демократия приветствует новопредставленных постояльцев. Заслушайте правила поведения. Разрешено все, кроме того, что запрещено. С тем, что запрещено, вы можете ознакомиться в Списке Свобод. Список Свобод засекречен и ознакомлению не подлежит.

На выходе из подклети, как бы подтверждая чудовищные предчувствия Эйнштейна, основанные на еще более чудовищных воспоминаниях, на воскрешенных обрушатся струи воды из форсунок, ввинченных в сводчатые потолки. Прохладная вода смоет остатки нанозеленки, и вдруг сообразительный Эйнштейн почешет свою мокрую шевелюру.

– Постойте! Это же чистилище! – и он замрет, так и держа руку в мокрых седых кудряшках. – То есть… Секундочку… Выходит, все, что было написано… это все была правда?.. Не может быть! Нет, вы мне просто скажите, какой дальше план?

– План шикардосный! – возвестит Машенька. – Сейчас обед, потом конец света.

– Дальше? – нетерпеливо замашет рукой Эйнштейн.

– Дальше мы все переселимся на Район.

– Все до одного?

– Все до одного.

– А-а-а! – воскликнет Эйнштейн. – Тут несоответствие!..

– Разговорчики – в струю! – раздраженно прикрикнет ИЯ, прекратив этот бессмысленный диалог.

И никто не заметит, как, не задав ни одного вопроса, ничему не удивившись, молча слушая указания и повинуясь им, к колонне присоединится какой-то античный старец в ветхом хитоне цвета давно пролитой крови, почти слепой, но очень спокойный, единственный из всех совершенно спокойный, ведь он, единственный из всех, еще две тысячи лет назад знал, что примерно так все и будет, что смерть будет попрана, и бессмертие – неизбежно, знал и верил в это безоговорочно, не смея и думать о том, чтобы требовать доказательств, как вы, читающие эти строки, верите, что земля крутится вокруг солнца, хотя никому из вас ни разу не были предоставлены доказательства. Альфа Омеге не пришлось бы на пальцах объяснять этому старцу (как давеча – Сэмэну), что вера – единственная энергия, способная преодолеть скорость света и стать воблой – потому что такой силы этой энергии, как у подслеповатого старца в хитоне, почитай, ни у кого за две тысячи лет и не было.