Пришел мужчина, самого «простецкого» вида, один. Поздоровался сковано-вежливо, прошел на середину кабинета, стоит. Я думала, вот скажет: «Жена с ребенком в туалет отошли, сейчас подойдут», – ни про какие ребенкины проблемы он мне, конечно, не расскажет, но хоть запишу пока имя-возраст ребенка-адрес.

– Садитесь.

Сел, крутит в руках какие-то листочки, кажется, медицинские заключения. Жена и ребенок, по всей видимости, не придут. Я несколько напряглась. Чтобы такой человек в одиночку пришел в детскую поликлинику не забрать результаты анализов и не записать семью к специалисту – должно что-то случиться. Что?

Ждать, что он заговорит сам, неправильно. Надо ему помочь.

– Как зовут вашего ребенка?

– У нас их двое.

«Слава богу – “у нас”, – подумала я. – Не вдовец, по крайней мере, уже легче».

– Как их зовут? Сколько им лет?

– Леша и Катя. Леше семь лет, Кате – десять… И у нас хотят их забрать!

– Господи, кто?

Я не раз слышала и читала всякие страшные истории про опеку, которая приходит и забирает детей. Но никогда сама прежде не сталкивалась. И вот, видимо, пришлось. Это все объясняло. Наверняка он пришел ко мне в надежде на какое-то положительное заключение, которое поможет им детей не отдавать. И которое я ему, конечно, не дам, потому что он даже не привел детей. А сам сейчас может рассказать мне все что угодно. А что там на самом деле? Мужчина не выглядит спившимся и даже злостно употребляющим. Пьет жена? Наркотики? Насилие? Или это как раз тот самый случай, о которых иногда пишут – какое-то несчастное случайное стечение обстоятельств, и кто-то спустил на семью эту самую опеку? И как же я-то сейчас во всем этом разберусь?

– Бабушка с дедушкой, жены мать и отец. Они.

Так. Все, что я себе придумала про опеку, побоку. Перестраиваемся на марше. С чего это родители жены хотят «отнять» (он употребил именно это слово) детей из полной семьи? Мужчина передо мной, и с ним на вид все в порядке. Можно предположить, что что-то сильно не в порядке с его женой, которой тут, кстати, и нет (ее «отъятие» детей не волнует вообще? Или она, может, по каким-то своим причинам вполне готова их отдать бабке с дедом, и только отец – против?). Прежние гипотезы – алкоголизм, наркотики, другая асоциалка. Или – почему я сразу не подумала? – у нее тяжелая болезнь. Онкология, рассеянный склероз, мышечная дистрофия какая-нибудь? Прародители хотят помочь, облегчить ношу страдающей дочери, а «простецкий» любящий своих детей мужик вполне может воспринять ситуацию и агрессивно – «детей отбирают!».

– Чем вы занимаетесь?

– Я на стройке работаю. Сварщиком.

– А ваша жена?

– Люба сейчас дома, с детьми. Леша в этом году в первый класс пошел.

Сварщики очень неплохо зарабатывают, я это знаю доподлинно. Про жену он сказал «сейчас», значит, раньше Люба тоже где-то работала, плюс связал ее нынешнее сидение дома не с тяжелой болезнью, а с вполне уважительной причиной – младший ребенок пошел в первый класс. Семья однозначно не голодает и даже, скорее всего, живет в достатке. Да что же там у них, в конце концов, происходит?

– Как вас зовут?

– Иван.

– Иван, как можно подробнее объясните мне, почему родители Любы хотят отнять у вас детей. Что вообще за странная идея? Может быть, они хотят просто принимать деятельное участие в их воспитании?

– Нет! Отнять! – мужчина упрямо мотнул головой. – Чтобы они жили у них, учились, отдыхать с ними ездили и все такое. А мы чтоб навещать.

– Но почему? У вас же полная нормальная семья… Люба… – я не решалась спросить напрямую: «Люба не наркоманка? Не алкоголичка?», не зная, как он на такое отреагирует. – Люба справляется с воспитанием детей?

– Справляется она! Да! И любит их! И они ее! Да!

Слишком много экспрессии. Значит, проблема все-таки в Любе. Это легче. Ибо что я делала бы и на что опиралась бы в своих заключениях, если б, например, старшие родственники в чем-то нехорошем подозревали сидевшего передо мной Ивана?

– Что они говорят? Чем аргументируют?

– Они говорят, чтобы дети выросли нормальными, должна быть среда. И они им эту среду обеспечат. А мы – нет.

– Среда?

– Ну да. У них среда, а у нас, видите ли, – всегда понедельник.

Игра слов в исполнении Ивана была столь неожиданна, что я на мгновение растерялась.

– А все ихние говорят, что они правы и нам радоваться надо, – с горечью добавил мужчина. – И чего это мы не рады?

– Что не так с Любой? – после включения иронии я почему-то уверилась, что с самим Иваном в порядке абсолютно все, и решилась на прямой вопрос.

– У нее диагноз – умственная отсталость. Но она в порядке на самом деле.

Так. Это объясняло почти все. Кроме одного.

– Диагноз врожденный? Как вы познакомились? Как сложилась ваша семья? Рассказывайте подробно. Мне нужно знать как можно больше, чтобы мы могли двигаться дальше.

Я не буду мучить читателей своими попытками передать прямую речь Ивана и перескажу его рассказ своими словами.

Иван родился в каком-то маленьком депрессивном городке на северо-западе России. Рос как все вокруг, ни в чем не блистал и ничем не интересовался. И им тоже никто не интересовался. Отец где-то сгинул, мать работала в магазине и попивала, старшая сестра с тринадцати лет искала кавалеров. После девятого класса Ваня со всеми друзьями пошел в ближайшее ПТУ, через год вылетел оттуда, потому что там учиться не заставляли, а заставлять сам себя он не привык. Несколько месяцев пинал балду с дворовой компанией под визгливый ор матери и сестры (которая к тому времени тоже уже работала продавщицей и по-прежнему искала кавалеров) и с некоторым даже облегчением пошел в армию.

В армию сестра написала ему подробное и неожиданно серьезное письмо приблизительно следующего содержания:

«Ты, Ваня, мужик, а вам, мужикам, в жизни пробиваться все-таки легче. Поэтому будет справедливо, если квартира мне достанется, а я за то за нашей матерью до конца присмотрю. С жильем меня, может, который мужик все-таки замуж возьмет и ребенка рожу, а если тут в двух комнатах еще и брат, так кому же оно надо. Поэтому ты, Ваня, после армии поезжай куда хочешь и ищи себе судьбу во всей нашей огромной стране или даже, если пожелаешь, за ее пределами, а в родной город не возвращайся – тебя тут не ждет ничего и никто. От всей души желаю тебе счастья. Твоя сестра Зина».

Обескураженный парень показал письмо армейским друзьям. Один из них, считавшийся в части умным, сказал:

– Сестра твоя, конечно, сучка, но по сути она права. Каждому своей судьбы хочется. И чего тебе в твоем захолустье ловить? Поедем лучше со мной в Питер, там, говорят, строят много, а я в путяге на сварщика учился и тебя тоже научу. Вдвоем нам как-то сподручней будет. И еще, говорят, в Питере красиво и море.

Иван согласился просто потому, что никаких других планов у него не было.

И, как ни странно, у них все получилось. Почти сразу нашли работу. Сняли на двоих большую темную комнату с окнами во двор-колодец у тихого одинокого алкаша, с которым сразу подружились. Алкаш имел высшее филологическое образование, любил интеллектуальное кино и вскоре имена Феллини, Бергмана и фон Триера стали для парней знакомыми – самого Ивана от таких фильмов подташнивало и запутанные кошмары снились, а его армейский друг был в восторге: «Секи, Ванька, мы с тобой на питерский лад развиваемся, глядишь, умными станем!»

Однажды Иван на стройке нехорошо сломал большой палец. Что-то там было не так с техникой безопасности, и ему даже выплатили какую-то компенсацию, а в госполиклинике пожалели молодого рабочего и сказали: «Знаешь, парень, палец может кривым остаться, и вся рука будет так себе, а тебе же, судя по всему, всю жизнь руками работать, – пойди-ка ты вот сюда и за деньги проконсультируйся в частной клинике, там хирург от бога, он тебе, может, все сделает так, что и незаметно будет». И дали адрес.

Там были зеркала, на входе выдавали бахилы и стояли пальмы. В мягком кресле сидела дама и читала книжку на китайском (или еще каком – Иван увидел что-то вроде иероглифов). Ваня уже собрался бежать, но тут к нему подошла круглолицая девушка в розовом халатике, взяла его за руку и сказала:

– Вы не бойтесь, я вас сейчас проведу куда надо.

Так Ваня познакомился с Любой. А хирург от бога и один из владельцев клиники был ее отец. Но тогда Иван этого, конечно, не знал.

Люба, со свойственной многим людям с когнитивным дефицитом интуицией, мигом почувствовала его неловкость и в буквальном смысле за руку водила его по кабинетам. Удача ему в тот день улыбалась. Хирург, посмотрев снимки, увидел в его пальце «интересный случай» и согласился помочь. Сказал, что после лечения объем движений в кисти должен полностью восстановиться.

В конце всего Иван проникся теплой благодарностью к странноватой девушке (разумеется, он заметил ее ментальные проблемы, но в целом она не показалась ему отталкивающей) и сказал:

– А у тебя когда смена кончается? Может, сходим мороженого в кафе поедим?

Люба задумалась надолго, а потом вдруг ахнула и прижала ладони к щекам:

– Так это ты меня на свидание приглашаешь?!

– Ну да, считай что так, – ухмыльнулся парень.

– Тогда я прямо сейчас отпрошусь! – воскликнула девушка и убежала.

* * *

В клинику по медицинским вопросам Иван ходил еще почти два месяца. Люба сияла, когда видела его. Чуть ли не прыгала от восторга. Он еще два раза ходил с ней в кафе и один раз в кино. Общаться с Любой было странно – она смотрела ему в рот и говорила, что он очень умный и красивый. С неослабевающим интересом слушала рассказы про случаи на стройке, истории из детства Ивана и даже неуклюжие пересказы (когда темы стройки и детства иссякали) фильмов алкаша-филолога.

Армейский друг первым подошел к вопросу радикально:

– Вань, тебе знаешь что – надо на ней жениться. Ну и что, что дура. Питерская прописка сразу – раз. А может и жилплощадь, если родители расщедрятся. Они у нее кто?

Ваня спросил. Тогда только и узнал, что Любин отец владелец клиники, при людях она к нему по имени-отчеству обращалась – так была обучена.

Еще три месяца друг давил, а Иван привыкал к мысли. Как-то Люба сказала: «Мне, Вань, с тобой знаешь как повезло – мне ж говорили, что такую как я никто никогда на свидание не пригласит и я должна это понимать и быть к этому готова».

Ваня почему-то вспомнил сестру, которая все искала кавалеров и даже родного брата для этого из дома выгнала, и чуть не расплакался.

* * *

Родители Любы отправили дочь в кухню порезать пироги и разложить их на тарелке и сказали ему:

– Мы все понимаем. Вы, пролетарий из депрессивного поселка, женитесь на слабоумной ради прописки. Но мы согласны, потому что наша единственная дочь Люба к вам очень привязалась. Потом вы ее бросите. Но, может, она родит ребенка. Любина энцефалопатия не генетическая, а перинатального генеза, и ребенок может получиться нормальным. Это будет удачей для всех нас. Сейчас мы купим вам квартиру, но доли в ней у вас не будет. Уйдете как пришли. Это понятно?

Иван кивнул, от разговора его тошнило. В точности так же, как от «Осенней сонаты» Бергмана.

* * *

– Как вы сейчас относитесь к Любе?

– Я ее люблю, – твердо ответил Иван. – Она прекрасная жена и мать. Она меня всегда слушает, всегда на моей стороне. Я прихожу с работы, мне всегда рады. Мы ездим за город на речку и там все вместе в мяч играем и в воланчики. Мои друзья мне завидуют и за глаза говорят: и всего-то и надо было для счастья – на клинической дуре жениться. Это они из зависти – я понимаю и не обижаюсь.

– Дети нормальные?

– Лешка – одаренный. И в этом проблема. Они за него как клещами ухватились. Надо спецшколу, домашнюю среду для развития, а как – если к нему придут домой или там на экскурсию, а у него папа рабочий, а мама – слабоумная… Самое смешное, что они их даже не любят. Они по-честному любят только свою медицинскую работу. Для них наши дети – проект…

– А для вас?

– А для нас они – воздух. Мы ими дышим.

«Интеллектуальное кино», – подумала я.

– А что сами дети?

– Им главное вместе – они очень дружные.

Я только что хотела предложить отдать одаренного Лешку, но осеклась.

– Что нам делать? – с надеждой взглянул Иван.

– Шведский вариант, – подумав, сказала я.

– Шведский? Это как? – подозрительно переспросил мужчина.

– Ну, там если отец с матерью разбежались, они должны жить недалеко и по очереди брать к себе детей и водить их в школу и все такое. А у вас так же – две семьи. Будет и им среда, и вам воздух. На экскурсии пусть они ездят. А на каникулы на речку – вы. Зина замуж вышла?

– Зина? – Иван с трудом перестроился. – Нет. Но дочку родила. Кате почти ровесница.

– Вы ездили на родину?

– Нет, конечно.

– Поедете. Покажете внуков, племянников, жену.

– Это надо?

– Обязательно. Любе надо, и Зине, и вам, и всем трем детям. Мир объемен. Не только понедельник или воскресенье. Среда как она есть.

Он долго и тяжело думал. Потом уронил, как кирпич на стройке:

– Надо. Вы правы.

– Тогда – вперед, – сказала я. – Они согласятся, им деваться некуда.

Он молча кивнул и ушел.

А я в очередной раз поразилась причудливости сплетения нитей человеческих судеб.