Вчера купила в жаркий день килограмм черешни из ящика в уличном ларьке, она лежала на солнце, нагрелась и пахла – густым и терпким запахом. И именно этот аромат напомнил мне давнюю историю.

Женщина пришла и долго сидела, ничего не говоря и опустив голову и кисти ниже колен. Я тогда психологом работала еще недавно, но человеком была уже взрослым совершенно и из жизни знала – так выглядит настоящее горе. Решила даже не спрашивать ничего, пусть расскажет, когда сама сочтет удобным.

– Устала я, – наконец сказала она. – Мне заведующая отделением велела к вам зайти. Сказала, у психологов методы свои. Может, подскажете чего, где сил взять?

– Нет у психологов таких методов, – честно вздохнула я, еще не до конца позабывшая свое базовое естественно-научное образование, и спросила: – Но что у вас случилось-то?

– Сын у меня умирает, десяти лет от роду…

– Ох… – у меня сбилось дыхание, хотя именно чего-то такого я и ожидала. – А лечить?

– Нету больше ничего. Врачи все так и сказали.

– Он в больнице лежит?

– Нет, дома. Сам попросился. Он у меня умный, учился хорошо, учительница всегда хвалила. Слышит же вокруг. Спросил: «Мама, я умираю?» Мне бы, наверное, надо соврать. А я и разревелась как дура. А он, представьте, меня стал утешать: «Мам, ну ты не плачь, чего же, все когда-то умрут, ну кто-то позже, кто-то раньше – это же ничего такого… Давай тогда я лучше дома умру, мне там спокойнее будет.» Вот мы его и забрали…

И вот, теперь она каждый час смотрит, как сын угасает – представила себе я.

– У вас есть еще дети? – спросила и с ужасом ждала отрицательного ответа.

– Есть, – я выдохнула с облегчением. – Дочке пять лет, она сначала спрашивала, когда братик встанет и поиграет с ней, а теперь, видно, тоже что-то смекнула и не спрашивает больше. И не заходит к нему.

– Вы устали морально или за сыном тяжелый уход?

– За сыном – нет. Он спит много. Но есть еще моя бабушка, которая меня вырастила, на другом конце города.

– А с ней что?

– Вы будете смеяться, – горько усмехнулась женщина. – Но она тоже умирает. Но ей-то хоть по возрасту.

– Вы за ней ухаживаете? Больше некому?

– Ага. Нет никого. Моя мать, ее дочь, в Сочи сейчас живет. С четвертым мужем. А характер у бабушки всегда был резкий, командирский. Она начальником участка работала, над мужиками, многие из лагерей, сидели. Я пыталась, чтоб женщина к ней приходила… Двух она выгнала, а две сами ушли… Нет, говорит, мне нужно чтоб ты, ты понимаешь как. А из тех четырех одна даже медсестра была…

– Бабушка знает, что происходит с правнуком?

– Знает. И говорит, раз ему уже помочь нельзя, вот и выйдешь из квартиры, съездишь к старухе, пока час едешь в метро, да в магазин, да на людей смотришь, и отвлечешься чуток.

«В логике старой женщине отказать нельзя никак», – мысленно признала я.

– То есть бабушка в здравом уме?

– Абсолютно. Всем бы так. Но вставать уже почти не может. Даже садится сама с трудом. И главное – она практически ослепла. Но еще что-то пытается. Падала три раза. Врач предлагал госпитализацию, а она сказала: «Если отправишь меня помирать в богадельню, прокляну, так и знай». Я боюсь. Да и понимаю ее – двигаться-то и видеть она не может уже, а поговорить ей еще хочется, а чужой человек разве поймет, станет слушать?.. А у меня уже руки трясутся. И звон в ушах. Спать ночью не могу, лежу и в потолок смотрю. А в метро недавно заснула и на пол повалилась, люди поднимали, неловко так…

– А муж есть? Что-то говорит? Делает? – Я решила прощупать ресурсы.

– Есть. Переживает тоже, конечно. Работает допоздна специально – объясняет: «Деньги ведь сейчас нужны и еще нужны будут». Как-то я его напрямую спросила: «Как ты?» Он ответил: «Прости, но мне бы хотелось, чтоб это все уже поскорее кончилось».

Это было очень давно. Я была молодой и самоуверенной. Женщина в трудной жизненной ситуации пришла за советом по оптимизации энергетических трат. По опыту (а не психологическому образованию) я знала: у каждого, даже самого сильного и самодостаточного человека, в жизни бывают моменты, когда хочется, чтобы кто-то как бы компетентный уверенно сказал: делай вот это и вот так. Мне показалось, что сейчас тот самый момент.

– Слушайте, я скажу вам что делать! – решилась я. – Вы перевезете бабушку к себе.

– Но у нас нет для нее отдельной комнаты! Двухкомнатная квартира. Мы и так дочку к себе взяли, чтоб сына не тревожить. Да она и не согласится!

– Согласится! В этом и фокус! Вы положите умирающую, но здравомыслящую бабушку в комнату к умирающему сыну. И предварительно велите ей все ему рассказать. Будете давать ей информацию по тем каналам, которые у нее еще работают, чтобы включались воспоминания – старая музыка, вкус, запахи – это самое древнее и мощное. Скажете: «Это твое последнее задание в жизни. Последняя работа. Чтоб он отвлекся от того, что умирает так рано». А сыну скажете: слушай, ей это надо, чтоб уйти спокойно, а у меня уже нет сил. И он уйдет, как бы впитав и прожив ее чертовски долгую жизнь. А вы будете за ними ухаживать в одном компартменте.

Женщина подумала, а потом спросила:

– Что такое компартмент?

– Обособленная область в живой клетке, как правило, окруженная слоем билипидной мембраны, – четко отрапортовала я.

Она взглянула на меня с уважением и, еще чуть поколебавшись, кивнула.

– Придете и расскажете, когда все устроится, – велела я ей, про себя подумав: «А вдруг получится еще хуже?» – надо же мне знать…

Она честно пришла.

– А знаете, все и ничего. Бабушка у меня хоть и командир, но человек долга: я сказала – надо, так она и не пикнула. Ношу все нюхать, музыку ставлю, готовлю еду по ее заказу – как вы велели, у нее явно все включается. Теперь она ему чуть не все время рассказывает, когда он не спит. Про детство, юность свою на юге. Истории всякие с работы, какие судьбы у людей тогда бывали – я прям сама, бывает, зайду и заслушиваюсь.

– А сын?

– Он слушает, улыбается. Переспрашивает что-то иногда. Хотя и слабый совсем…

Потом она немного поплакала и ушла. Я долго сидела и бездумно смотрела в окно.

* * *

Пришла женщина с голенастой девочкой-подростком.

Обе улыбаются.

– Нам бы профориентацию. А то она сегодня – врачом, а завтра – пожарным. Мы с отцом уж замучились. Поговорите хоть вы с ней.

– Да без проблем, – я тоже улыбнулась. – Садитесь куда-нибудь.

– Вы меня, конечно, не помните… это много лет назад было…

– Вы с дочкой уже когда-то приходили ко мне?

– Нет. Я одна приходила. Сын у меня тогда умирал и бабушка одновременно. Вы велели их в одной комнате положить.

– Ох…

– Он не умер! – женщина расплылась в счастливой улыбке, а у меня по спине пробежали мурашки и затряслась ручка в пальцах. Я взяла себя в руки.

– Расскажите.

– Что ж рассказать. Ну вот они лежат, и она ему рассказывает. Он слушает. Она ему сразу сказала: «Ты не бойся ничего, ты не один туда пойдешь, я с тобой. Мы там все устроим как надо». Он правда сразу успокоился, а я и рада – сами понимаете.

Я за ними ухаживаю. Однажды бабушка мне на ухо, когда он спит, говорит: «Ты уж не обессудь, походи за мной еще, я его одного оставлять не хочу теперь, провожу уж и тогда сразу сама вслед за ним – ты и освободишься».

Лежат они, значит, лежат, и не умирают. Ни один, ни другой. Муж говорит: «Гляди, но ведь все их сроки вышли, может, врачи там чего напутали, может, еще с кем посоветоваться надо?»

Я, конечно, кинулась. Врачи говорят: «Правда, странно, значит, у организма вашего сына еще есть резервы. И потом: вот есть в Москве экспериментальное лечение, не проверено, но шанс для тех, кому уж все равно. Пойдете в группу?» Мы с мужем посоветовались, потом сына спросили, а он: «Это опять в больницу надо?» Мы такие: «Да, но, может, оно поможет тебе, и не умрешь». А он: «А как же я бабушку оставлю?» Мы: «А ты ее саму спроси». А она: «Конечно, поезжай, я тебя тут подожду». Он и поехал. И оно ему помогло! Группа была двенадцать человек. Четверо все равно умерли, у остальных улучшение, а трое самых младших выздоровели совсем! Нам повезло.

– А бабушка?

– Она как узнала, что ему лучше стало, так сразу и умерла. Он расстроился, конечно, но тут уж мы ему объяснили, что она только ради него и держалась, и ему дальше жить надо, а ей уж пора было, и он как будто понял. Сказал только: «Смерти вообще-то нет, только вы не понимаете…» – а потом и не вспоминал как будто.

– Что ваш сын делает сейчас?

– В институте учится, на архитектора. А мы про вас недавно вспомнили, узнали, что вы еще тут работаете, и вот, с Ксюшей пришли.

– Отчего же вспомнили?

Мать кивнула дочери и девочка рассказала, смущаясь:

– Мне брат странный такой комплимент неделю назад сделал: «У тебя, говорит, Ксюшка, ножки получились такие симпатичные, загорелые, ровненькие, как жареные сухарики с солью и чесночком».

Я, конечно, рот раскрыла и говорю: «Ты это чего?! Откуда взял?»

А он сначала ушел молча, и только вечером мне все и рассказал: когда он вот болел и с бабушкой лежал, мама однажды принесла ей с улицы нагретой солнцем черешни. Она ее понюхала и говорит: «Деревья такие все ягодами усыпаны, солнце, в синем небе птичка малая и шмели жужжат. Мне лет шестнадцать. У меня платье желтое с мелкими красными цветочками и косынка красная. Я на лестнице стою и ягоду в широкую корзинку собираю. Она прямо мне в лицо пахнет. А снизу Володька – балагур наш и красавец, смеется и зубы белые на солнце блестят: “Ах, Леся, уж какие у тебя ножки ладные да ровненькие получились – как сухарики с солью и чесночком”. А мне и стыдно и лестно…»

И с наивным четырнадцатилетним кокетством:

– Получается, у меня ножки как у прабабушки, да?

Мы с Ксюшиной матерью долго молчим, проживая нахлынувшие эмоции.

* * *

А потом, что ж, потом – профориентация.