Я воевал против кочевников и за них, поэтому знаю их методы ведения боевых действий и как им противодействовать. Попробовал поделиться опытом с рабимаханатом Ганноном, но он пока что великий победитель, знает всё лучше всех. Тяжелая, медленная, неповоротливая, карфагенская армия безуспешно гоняется по полупустыне за вражескими легкими конными отрядами. Ливийцы избегают генерального сражения, предпочитают внезапно налетать, особенно на небольшие отряды, обозы, и тут же исчезать с добычей. Их слабое место — семьи и скот, которые так же медленны, как карфагеняне. Прекрасно зная это, ливийцы движутся двумя колоннами — военной и гражданской. Воины подобны перепелке, которая, изображая подранка, уводит охотника за собой, подальше от птенцов. Как только карфагеняне пытаются погнаться за их семьями, табунами лошадей и отарами коз и овец, ливийцы тут же нападают и утягивают в другую сторону. Рабимаханат Ганнон раз за разом клюет на эту уловку. В итоге огромная армия мечется по безлюдным и безводным просторам, время от времени размахиваясь и нанося удар по пустоте.

Мне стало скучно. Я договорился с Иземом (Львом), вождем намасонов, тех же ливийцев, но живущих на берегах залива Большой Сирт и постоянно нанимавшихся к карфагенянам, о совместном рейде. В его отряде пять с лишним сотен всадников. Вооружены копьем, тремя-четырьмя дротиками и топором или булавой на длинной рукояти. Ездят без седел и управляют конем с помощью петли на шее. Меня зауважали, когда приехал к ним на коне, прибившемся к нашим, причем управлял не хуже, чем они. Намасоны выглядят, как будущие западноевропейцы из южных регионов Франции. Многие голубоглазы и темно-русы. Если их и финикийцев одеть одинаково, перемешать и предложить людям из двадцать первого века определить, кто варвар-кочевник, под раздачу попали бы вторые.

— Мне надоело гоняться без толку. Давай сами нападем на вражеские становища, отберем скот, захватим рабов, — предложил я Изему.

— Нам приказали ни на кого не нападать без приказа вашего вождя, иначе не заплатят за службу, — сообщил он.

— Нападу я со своим отрядом, а вы совершенно случайно окажетесь неподалеку и поможете, — подмигнув, сказал я.

— Такое может случиться! — радостно согласился предводитель намасонов, которому, видимо, тоже надоело ездить бестолку.

Отара в несколько тысяч баранов оставляет столько следов, что даже я, далеко не самый лучший следопыт, найду ее. Если с ними путешествует еще и табун лошадей голов в триста и едет обоз из нескольких сотен повозок, то задача становится под силу неопытному горожанину. Именно так мы и нашли одну из стоянок ливийцев. Кстати, повозки у них широкие, длинные, с каркасом, укрытым войлоком, и на двух больших, в человеческий рост, колесах. Тянут две лошади, запряженные в ярмо, как в египетской колеснице, которая, скорее всего, и послужила прототипом. На ночь ставят повозки в круг, внутри которого располагаются люди, а скот остается снаружи без охраны. Никуда он тут не денется, и украсть, вроде бы, некому. Утром сгонят в кучу разбредшихся животных и отправятся дальше.

Ночь была лунной и тихой. Только шакалы выли, будто догадывались, что скоро у них будет пир горой из трупов. Стук копыт был слышен за несколько километров. Предполагаю, что были часовые, которые не подняли тревогу, приняв нас за своих. Мы напали с трех сторон, когда небо начало сереть. Мой отряд двигался по кратчайшему расстоянию, а намасоны зашли с флангов. Только когда мы приблизились на пару сотен метров, прятавшиеся внутри гуляй-города догадались, что лоханулись, подняли тревогу.

Я проскочил внутрь в просвет между двумя арбами, убив копьем подростка с дротиком, который встал на пути. Поспешил он в воины и поплатился. Там были старики, женщины и дети. Первые и несколько чересчур боевитых баб попытались оказать сопротивление и тоже отправились к предкам. Остальные сбились в центре и громко заскулили по-собачьи. А не надо было отправлять мужей за добычей!

Трофеев у кочевников много не возьмешь. Нашли, конечно, золотые и серебряные украшения, но с одного богатого карфагенского дома можно наскрести больше. Зато взяли около тысячи рабов, молодых женщин и детей. Стариков и пожилых кого убили, кого прогнали. К ним добавилась отара тысяч на пять голов и табун лошадей. Намасоны помогли запрячь их в повозки, на которые усадили пленников, и вместе со скотом отправились в обратный путь. Идти нам до лагеря карфагенской армии километров пятьдесят. При этом надо быть готовыми к удару с тыла. Наверняка кто-нибудь ускользнул и поскакал к военной колонне ливийцев с пренеприятнейшим известием.

К вечеру, сделав всего одну непродолжительную остановку в полдень, мы добрались до прохода между высокими холмами со склонами, поросшими кустарником и низкими и корявыми деревьями. Здесь проходил караванный путь. На той стороне в долине нас ждали наши арбалетчики и слуги и отряд критских лучников. Никто из последних ранее не служил у меня, но знали, кто такой, поэтому сразу согласились присоединиться к налету на ливийцев. Точнее, нужны они были для засады. Я был уверен, что погоня за нами обязательно будет, поэтому лучше встретить ее на удобной для нас позиции. Обоз и скот перегнали в долину. Охранять их оставили три десятка воинов из моего отряда, которые, не привыкшие к таким продолжительным поездкам верхом, совсем расклеились. Намасоны расположились лагерем у выезда в долину. Если все пойдет, как я задумал, они вступят в дело в самом конце мероприятия. С остальными своими воинами, арбалетчиками и критскими лучниками, разделенными на две половины, я занял позиции на склонах по обе стороны дороги. Последние будут охранять наш сон и покой. Они отдыхали несколько дней, так что пусть послужат.

Я завалился на расстеленную на земле попону, окружив ее веревкой из овечьей шерсти. Этот нехитрый амулет предохраняет от змей и скорпионов. Видимо, у них напряженные отношения с овцами. Задница и бедра ныли после многих часов езды верхом. Спать хотелось, но не моглось. Мне казалось, что всё ещё скачу на лошади. Скакал, скакал — и упал в яму сна.

Я переоценил оперативность ливийцев. Ждал их утром, а они появились ближе к полудню, когда предположил, что как-то узнали о засаде и пошли другим путем, что возможен их удар нам в тыл. Думал, не пора ли перейти в долину и там расположиться внутри гуляй-города? С тем количеством стрелков, что у меня, был шанс отбиваться от врага, пока не подоспеет помощь. Крик наблюдателя, что видит облако пыли, которое бывает при движении большой колонны всадников, избавил меня от сомнений. Я прошел по дороге, убедился, что никого из стрелков не видно, еще раз напомнил, что до сигнала трубы не стрелять, и вернулся на свой боевой пост.

В это время голова вражеской колонны уже втянулась во впадину между холмами. Тысячи три всадников, не меньше. Разведка отсутствовала. Ехали, плотно сбившись, точно боялись отстать и заблудиться. Впереди скакал на вороном жеребце рослый ливиец похожий на кельта. Облачен в бронзовый шлем с гребнем, как у варана, и подвижными наушниками, колебавшимися при движении головой, и бронзовый панцирь, надетый поверх кожаной куртки с рукавами по локоть. Доспехи не начищенные, тусклые. Может, это примета такая. Надеюсь, сегодня она не сработает. Круглый щит из кожи носорога перемещен на спину, а копье лежит наискось на холке коня. Справа на перевязи висит короткий меч с рукояткой из слоновой кости и в ножнах из дешевой древесины, даже не покрытой лаком. Вот и попробуй угадай, что из этого понты. До него оставалось метров семьдесят, когда у кого-то из моих арбалетчиков не выдержали нервы, пульнул болт по скакавшим в средней части колонны.

— Сигналь! — приказал я трубачу, сидевшему рядом на корточках, и встал, чтобы начать обстрел.

Шум сзади заставил вождя в панцире оглянуться. Я выстрелил ему в шею. Пока стрела летела, предводитель ливийцев повернулся лицом ко мне, увидел ее в последний момент и инстинктивно наклонил голову, собираясь принять на шлем. Попала в район левого глаза. Жертва как-то слишком картинно вскинула руки, отклоняясь назад, и рухнула с коня, который продолжил неторопливо скакать вперед с положенным на холку наискось копьем, словно ничего не произошло. Я переключился на другие цели. Бил быстро, не целясь, в сбившихся всадников. Тетива не успевала щелкать по кожаной защите предплечья. У большинства ливийцев доспехи из кожи или тканевые с набивкой из овечьей шерсти, которые мои стрелы на такой дистанции пробивали запросто. И не только мои. Арбалетчики и критские лучники, расположенные ближе к целям, буквально прошивали насквозь стрелами и болтами тела врагов, будто доспехов нет вовсе.

Ливийцы заметались в ловушке, начали разворачиваться, чтобы удрать, но один за другим падали с лошадей убитыми или ранеными. Несмотря на многократное численное превосходство, ни у одного из них не возникло мысли атаковать стрелков, хотя кусты здесь жиденькие, не южно-европейский, густой и колючий маквис. Не привыкли попадать в засады, растерялись. Выскочить из ловушки сумела примерно треть колонны. Да и за теми погнались намасоны, которым не терпелось сразиться. Иначе вернутся домой — и похвастаться будет нечем, разве что убийством подростков и баб.

Вслед за проскакавшими союзниками подтянулись спешенные воины моего отряда, начали добивать раненых ливийцев и собирать трофеи. К ним присоединились спустившиеся со склонов стрелки. Весело гомоня, будто находятся в лавке старьевщика, они демонстрировали корешам интересные находки. Добычу раскладывали по кучкам: украшения, доспехи, оружие, одежда и обувь, попоны с убитых лошадей, наши окровавленные стрелы и болты.

Несколько человек перегнали в долину затрофеенных лошадей, которых было около двух тысяч. Увидев этот табун, пленники загрустили. Они надеялись на спасение. Сегодня не их день, как и вчера.