В Эсагиле теперь пусто и тихо сутки напролет. После того, как персы увезли статуи богов из девяти главных городских храмов и конфисковали у них земли и мастерские, разбежались жрецы и все остальные бездельники, кормившиеся за счет продажи религиозного опиума для народа. Единственные посетители — местные коты с узкими вытянутыми мордочками и разной масти. Днем спят в тени на ступеньках, каждый на своей, а ночью снуют по своим делам, блымая фосфоресцирующими, зелеными глазами. На меня, вроде бы, не обращают внимания, но четко держат дистанцию метров пять. Я вечером прилег рядом с ними на площадке в начале второго яруса, как бомж, решивший переночевать бесплатно. На самом деле сегодняшняя ночь на постоялом дворе была бы оплачена купцом Натаном, но я сказал ему, а он Икише, что встретил приятеля, с которым сделал несколько ходок, что пойду к нему на ужин и там переночую.

— Утром не опаздывай, а то уйдем без тебя, и не получишь деньги! — грозно предупредил купец.

— Не бойся, догоню на коне, — успокоил я.

Сегодня новолуние, и все кошки кажутся черными. Я похож на них, потому что переоделся в черный комбинезон с длинными рукавами и напялил на голову шапку-маску с прорезями для глаз и рта. Нижняя часть пока подвернута вверх. Опущу, когда начнется маски-шоу. Обычную одежду оставил на зиккурате. С собой только нож в ножнах на поясе и за него засунуты три сюрикена, который, как и черный наряд, привез из предыдущей эпохи. Мог бы взять вместо них больше золота, драгоценных камней и не нуждаться в средствах в этой эпохе, но тогда было бы скучно. Да и женам и детям больше пригодятся. У них ведь нет моих криминальных талантов, боевых навыков, научных знаний и многовекового опыта.

Путь мой во мраке ведет от Эсагилы по пустой главной улице Айбуршабум через Дворцовый канал к стене, по другую сторону которой Южный дворец, резиденция нынешнего сатрапа Вавилонии, имя которого я постеснялся спросить. Ночная стража здесь не ходит. В Эсагилу воры не лазят. Раньше боялись богов, а теперь брать там нечего. У Южного дворца своя охрана, в помощи не нуждается, как все думают. Я опускаю маску на лицо, надеваю на ладони сюко — браслеты с когтями. Теперь уж точно близкий родственник кошачьих. Камни теплые, нагрелись за день. Они мягкие, легко крошатся. Мелкие частички, шурша, скатываются вниз. Подъем на семиметровую стену занимает пару минут. Наверху тихо и пусто. Эти два слова сейчас характеризуют всю Вавилонию, а не только дворец и столицу. Сторожевой ход широкий, колесница проедет, хотя ни разу не видел, чтобы кто-то катался по нему. Зато звучит красиво. Я прохожу по нему ближе к приречной стене и спускаюсь напротив банкетного зала. Точнее, именно в этом корпусе последний раз в жизни пировал Белшаррушур, он же Валтасар, соправитель Набунаида, последнего шарра независимой Вавилонии, когда к нему и не только явился ангел смерти в моем обличье. В Библии изложат свою версию тех событий.

Собак во дворе нет, хотя персы обожают их. Я уточнил этот вопрос, спросив позавчера днем стражников у ворот Южного дворца, не нужны ли им сторожевые собаки? Меня послали к черту, заодно проинформировав, что в псинах не нуждаются, сами справляются. Наверное, у них нюх и слух лучше. Судя по тому, что меня до сих пор не засекли, хвастуны безбожные.

Под стеной росли кусты с колючками. Что за растение, не определил в темноту. Отцепившись, лег на землю, замер и прислушался. Если меня кто-то заметил, то долго ждать не будет, подойдет ближе, чтобы выяснить, привиделось или нет, или, что скорее, позовет кого-нибудь на помощь.

Минут через десять снял сюко и продолжил движение ползком, пока не добрался до темной стены здания, которая прямо таки излучала теплом. Видимо, облицована какой-нибудь твердой магматической горной породой типа диабаза. Там я встал, потому что на темном фоне еле заметен. Двигаюсь бесшумно и плавно, раскачиваясь, как привидение, а не человек. Если какой-нибудь абориген увидит мой «танец», то, вероятнее всего, зажмурит глаза и помолится своим богам, но подойти побоится.

Двери в здании, внешняя и ведущая в зал для пиршеств, не заперты и в помещении между ними никого. Я бесшумно приотворяю правую створку второй двери, тяжеленную, тихо поскрипывающую. Изнутри просачивается горьковатый запах горелого оливкового масла, которым в богатых домах заправляют лампы, и сладкий до тошноты ванили. Такое впечатление, что внутри кондитерский цех. Я терпеливо жду за приоткрытой створкой. Если внутри есть кто-нибудь бодрствующий, обязан из вредности подойти и закрыть. То ли там никого нет, то ли человек попался хороший. Я ложусь на пол, гладкий, мраморный, заползаю внутрь зала для пиршеств. Запах ванили становится ядренее, перешибает остальные. Внутри настолько тихо, что это сперва настораживает. Я двигаюсь вдоль левой стены. В предыдущий мой визит сюда там были каменные полки типа невысоких трехъярусных этажерок, на которых стояла стопками посуда. Добираюсь до первой, обшариваю ее. На нижней полке глиняная посуда, на средней — лакированная деревянная, на верхней — рога с металлическими деталями. Это мне неинтересно. Переползаю к следующей, которая примерно в полуметре от первой. На ней внизу кувшины, глиняные, стеклянные и из тяжелых, драгоценных металлов, серебро или золото, точнее не могу сказать. Сгодятся, если ничего лучше не найду. На третьей кубки из разных материалов и только на четвертой тарелки разного диаметра и глубины. На верхней полке, судя по тяжести, из золота и серебра. На ощупь различить, из какого металла, не могу. Исхожу из того, что золотые обычно делают тоньше, и выбираю именно такие. Первой беру диаметром сантиметров тридцать и с высокими бортами, вторую поменьше кладу в нее, потом третью еще меньше, четвертую — формирую что-то типа полуматрешки.

В этот момент и слышу шаги и голоса. Говорят на фарси, но слова разобрать не могу. Не меньше двух человек. Как минимум, у одного факел, потому что лучики красноватого света протискиваются в просвет приоткрытой двери. Я приседаю за каменной «этажеркой» и достаю из-за ремня сюрикены. На дистанции метров десять они самое то. Не всякий сможет уклониться.

— Наверное, какой-то раб забыл закрыть, — зайдя в зал, сердито говорит кто-то на фарси.

Свет факела освещает пустое помещение с не накрытыми столами и пуфами возле каждого. У противоположной стены такие же каменные «этажерки» с посудой. Отмечаю, что на расположенной прямо по курсу стоит наверху прислоненное к стене, золотое блюдо диаметром с полметра, а рядом с ним стопка других, поменьше. Поднимаю взгляд вверх и замечаю, что нижняя из отобранных мной тарелок тоже золотая, а на соседней полке наверху кубки с драгоценными камнями на боках.

— Никого, — произносит тот же голос.

— Я же говорил, не надо заходить, вводить себя в искушение! — насмешливо говорит другой.

— Мы ведь ничего не взяли! — обиженно оправдывается первый.

— Пока ничего! — весело бросает его собеседник и советует: — Пошли отсюда, пока что-нибудь не приглянулось!

Они уходят, закрыв за собой обе двери.

Дождавшись, когда стихнут шаги и голоса, складываю заготовленную стопку в кожаный рюкзачок, пошитый по моему заказу в прошлую эпоху. Добавляю к ним пару крайних кубков. Всё, больше не надо, иначе украденное будет сильно выпирать, привлечет внимание. Да и тяжеловата добыча.

Возле входной двери долго жду, слушаю, что там за ней. Пока тихо. Надеваю сюко, чтобы в случае чего метнуться к стене и быстро подняться на нее, плавно приоткрываю дверь. В ноздри бьет свежий воздух, наполненный запахом выжженной солнцем земли. Снаружи ни души. Выхожу на четвереньках, напоминая собаку, плотно закрываю дверь. Встав в полный рост, смещаюсь плавно, раскачиваясь, вдоль стены к углу здания, поворачиваю к крепостной стене. Где-то неподалеку трещит сломанная ветка. Видимо, стражники оказались умнее, чем я предполагал. Приседаю, сжавшись, жду. На темном фоне стены меня можно принять за крупную собаку. Тишина, только где-то вдалеке ухает сова. Их много в Вавилоне, Не знаю, где гнездятся, но часто слышал их голоса и пару раз видел серо-рыжих ушасто-глазастых на пальмах.

Я встаю и, бесшумно и плавно, в раскачку, приближаюсь к стене. Никто на меня не напал. Переоценил я стражников. На таких теплых местах служат не самые ретивые, а те, кто умеет устраиваться по жизни. Стремительно поднимаюсь по внутренней стороне крепостной стены, пересекаю сторожевой ход и немного медленнее спускаюсь по наружной. Иду вдоль Дворцового рва, как называют канал, который пересекает город по кривой от почти северо-западного угла до почти юго-восточного. Неподалеку от моста через него замечаю еще одну проблему: со стороны Эсагилы идет отряд человек пятнадцать с двумя горящими факелами, один спереди, другой сзади. По каменному крутому склону канала спускаюсь под мост, спугнув несколько лягушек, которые звонко плюхаются в воду, которая воняет болотом. Может, мне показалось, но в предыдущую эпоху запах был приятнее. Впрочем, я тогда не лазил под мостами внутри города.

Отряд проходит надо мной, бряцая оружием. Двигаются молча и быстро. Кто-то громко кашляет, а потом харкает в воду. Куда можно спешить ночью, не знаю. Может быть, это тайная полиция, местный вариант сталинского НКВД, который приходил за жертвами по ночам, чтобы меньше было свидетелей. Читал воспоминания, что те, кто имел возможность, спали днем, а ночью ждали решения своей судьбы.

Добравшись до Эсагилы, переодеваюсь, переупаковываю добычу, чтобы не звенела в рюкзаке при ходьбе, и ложусь спать на все еще теплых камнях. Вырубаюсь сразу. Не знаю, почему, но после подобных приключений сплю, как убитый. Ни снов, ни, тем более, кошмаров.

Просыпаюсь с первыми лучами солнца, яркими, горячими. Встаю, разминаюсь, смотрю, что украл. Две тарелки оказались серебряными, но самая нижняя и большая из золота, как и оба кубка, на боковых стенках которых лазуриты. Драгоценные камни компенсируют ошибку с благородными металлами. На том месте, где я лежал, устраивается черно-белый кот. То ли это его постоянное место, то ли перешел на нагретое. Выйдя с территории храма, пристраиваюсь между двумя группами торговцев с корзинами и узлами, направляющихся к рынку у ворот богини Иштар. Стражники, человек двадцать, не обращают на нас внимания. Их интересуют те, кто хочет зайти в город с товарами, чтобы содрать пошлину. Раньше была одна пятидесятая часть. Сколько сейчас, не знаю. По пути тормознулся возле черноусой женщины, продающей горячие пресные лепешки, покупаю одну, после чего продавец финиковой сикеры наполняет из большого, литров на восемь, глиняного кувшина щербатую глиняную чашу емкостью грамм триста, передает мне, получив взамен на двоих кусочек бронзы, которая все еще служит для оплаты мелких покупок. Быстро проглатываю еду и питье, иду к постоялому двору, встретив на входе купца Натана, который выезжает на муле, догруженном позади седла большим кожаным баулом, наверное, с самыми ценными товарами.

— Ты где ходишь, пьяница⁈ — орет он мне. — Мы уже поехали!

— Не переживай, догоню, — спокойно говорю я и прохожу мимо вереницы из еще одиннадцати мулов, нагруженных поклажей, которыми управляют два пожилых раба-погонщика.

В моих вещах кто-то рылся. Ничего не украли, потому что не додумались, что переметные сумы с двойным дном, а то, что лежало сверху, слишком приметное. Если это сделал не Икиша или кто-то из его рабов, то у меня будет, чем заняться во время перехода. Вора надо найти и наказать безжалостно. Внутривидовой отбор должен быть самым жестоким.