Я предполагал, что хозяин дома, выставленного на продажу, пожилой степенный мужик, поэтому не обратил внимания на юношу лет шестнадцати, прибывшего на портшезе, который на римский манер (или это римляне будут носить на карфагенский?), то есть на одном шесте низко над землей, несли четыре раба: спереди два негра, сзади два сарда. Поправив тунику из пурпурной льняной ткани и пригладив двумя руками с двух сторон красиво уложенные, черные, волнистые волосы, выступавшие из-под головного убора, который я определил, как микротюбетейку, а потом и завитую бороденку, сомкнув ладони ниже подбородка, он гордо вскинул голову и подошел к трапу, неподалеку от которого стоял на главной палубе я и указывал двум матросам в трюме, какой именно тюк с кожами надо подать наверх.

— Эй, кто тут хозяин? — громко и повелительно крикнул юноша.

Так ведут себя очень закомплексованные люди, искренне убежденные, что иначе их, ничтожеств, не заметят.

— Поднимайся на борт, выпьем вина, поговорим, — предложил я.

— Мне некогда болтать! — с вызовом, но потише, заявил он.

— Ты не похож на бедняка, которые постоянно куда-то спешат, — насмешливо произнес я.

Юноша смутился, пригладил правой рукой волосы возле виска, после чего с решительным видом поднялся по трапу. Я пошел впереди на полуют, где под натянутым тентом стояли деревянные столик и три низких банки. Утром принимал там пищу вместе с Айрис и Улой. По пути показал жестами первой, чтобы принесла две чаши и вино. Визитер засмотрелся на нее, зацепившись за колышек каната и чуть не упав. Смутившись еще раз, торопливо взбежал по трапу на полуют и сел на указанную мной банку.

— Сегодня жарковато, — начал я на английский манер, чтобы понять внутренний, а не показной настрой собеседника на сделку: если ответит положительно или нейтрально, перейдем к делу, если нет, поболтаем и разбежимся.

— Да, в такую жару я редко выхожу из дома, — согласился со мной юноша.

Тогда продолжаем.

— Меня зовут Александр. Несмотря на греческое имя, я халдей из Вавилона, — представился я.

— Ганнибаал (Дар бога Баала), сын Гамелькарта (Брат бога Мелькарта), — назвался гость.

У карфагенян, особенно у богатых, принято старшему сыну давать имя деда по отцу, поэтому я спросил:

— Ты старший сын?

— Да, — подтвердил он.

— Родовое прозвище Барка (Молния)? — задал я уточняющий вопрос.

— Да, — повторил он.

— Твой потомок с таким же именем, забыл, в каком колене, станет великим полководцем, которого будут помнить, даже когда Карфаген исчезнет, — предсказал я с тем умно-загадочным видом, какому меня научили халдеи во время занятий по астрологии.

Главное не то, что говоришь, а как. Простая истина будет выглядеть откровением, если произнести ее с затуманенными глазами. По крайней мере, лохи ведутся на такие мелкие уловки. Мой гость оказался из таких.

— Этого не может быть! Карфаген будет существовать вечно! — возмутился Ганнибаал.

— Под небом нет ничего вечного, кроме него самого, — выдал я красиво, но неверно.

В конечность существования планеты Земля и солнечной системы юноша все равно не поверит. Даже я сомневаюсь.

— Государства, как и люди, проходят через рождение, детство, юность, зрелость, старость и умирают. Просто у них на один наш год приходится одно человеческое поколение, то есть живут раз в двадцать дольше, если не погибают раньше по самым разным причинам, — продолжил я.

Пришла Айрис, принесла две греческие серебряные ольпы — кувшины емкостью около полутора литров — с вином и водой, и два изящных килика на высокой ножке с барельефом на боках в виде прыгающих дельфинов. Прикупил посуду в Афинах, готовясь к оседлой жизни. Ганнибаал старался не смотреть на женщину. Одета она в пурпурную тунику, в ушах золотые сережки в виде кольца с растительным узором, к которому снизу прикреплено перпендикулярно второе, тоньше, но большего диаметра, внутри которого закреплены на двух дужках покачивающиеся кувшинчики с шариками внутри, благодаря которым позвякивают при каждом движении головы. Купил тоже в Афинах, но сказали, что изготовлены этрусками. Рабынь так не одевают, а на чужую жену, по мнению карфагенян, пялиться опасно для здоровья, а порой и для жизни.

— Вино из Афин, прошлогодний урожай. Я пью, смешав с водой. Так лучше утоляет жажду в жару. Ты выбирай сам, — сообщил я и продемонстрировал, налив себе сперва немного воды, а потом добавиввина.

— Я тоже пью с водой, — сказал Ганнибаал и сперва налил вина. Попробовав смесь, скривил гримаску — неплохо! — и полюбопытствовал: — Откуда ты знаешь о моем потомке?

— Во время обучения в школе составлял по заданию наставника гороскоп на Карфаген. Твой потомок смог бы спасти страну, но ему помешают суффеты и Совет ста четырех, — рассказал я.

В сволочей из Миата юноша поверил сразу:

— Они всегда гадят полководцам-победителям из боязни, что те захватят власть!

— У них есть для этого основания. Ты это знаешь не хуже меня из истории своей семьи, — сказал я.

Был период, когда Карфаген начал дрейфовать в сторону тирании, передав власть в стране почти на век роду Магонов, к которому принадлежал юноша, но одумался и создал Миат, чтобы такое больше не повторилось.

— Ты можешь составить мой гороскоп? — спросил юноша. — Я щедро заплачу.

— На людей не могу, только на страну и не на текущие события, а на большой отрезок времени. Для более точного приближения надо было учиться дальше, но умерли родители, пришлось на жизнь зарабатывать, — соврал я, потому что не был уверен, что получится самосбывающийся.

— У меня тоже умерли родители, — с грустью поведал он и предположил: — Так ты не сможешь определить, кто победит в войне, Спарта или Хшасса?

— В той войне, что сейчас идет — нет. Знаю, что между ними будут победы и поражения, но и Спарту, и Хшассу завоюет тиран Македонии, мой тезка, лет через шестьдесят-семьдесят. Может быть, ты доживешь до этого, — предсказал я.

— А знаешь, кто победит в нашем нынешнем противостоянии с Сиракузами? — задал он еще один вопрос.

— Латиняне, столицей которых является город Рим, — ответил я. — Слышал о таком?

— Что-то рассказывали, не помню, что, — не очень уверенно ответил юноша, видимо, не шибко ладивший с географией.

— Сперва они завоюют весь свой полуостров, потом — всю Сицилию вместе с Сиракузами. Следующим станет Карфаген, причем разрушат город до основания и посыплют землю солью, чтобы здесь ничего не росло. Затем покорят весь остальной мир, добравшись даже до Оловянных островов, — напророчил я вместе с учебником истории или наоборот.

Насчет соли — это, конечно, художественный образ. Никто не будет тратить такой ценный продукт в таком большом количестве на такие дешевые понты. Разве что во дворе Бирсы рассеют пару щепоток.

— Этого не может быть! — повторил возмущенно Ганнибаал.

— Мне тоже не нравится, но так сказали боги, спорить с которыми бесполезно, — молвил я. — Утешься мыслью, что случится это не скоро, где-то через пару с половиной столетий, когда тебя уже не будет на свете.

Юноша кивнул, допил вино из килика и объявил:

— Я продаю свой дом за тысячу серебряных шекелей. Тебе уступлю за девятьсот (шесть килограмм и девятьсот тридцать грамм).

— Я дам за него полторы тысячи афинских серебряных драхм (шесть килограмм и четыреста пятьдесят грамм). В карфагенских шекелях это будет без малого восемьсот сорок, — предложил я. — Будешь говорить, что продал за полторы тысячи монет, не уточняя, каких именно — и все будут завидовать тебе.

Ганнибаал впервые за все время улыбнулся искренне и произнес весело:

— Мне уже завидуют так, что дальше некуда!

Нашел, чем хвастаться. Людская зависть, сформированная в проклятия, имеет свойство материализоваться. Именно поэтому русские и другие умные народы всегда прибедняются, стараются казаться менее успешными, что тоже имеет свойство материализоваться, но с такими же катастрофическими последствиями.