У меня не было четкого плана, куда везти вино — в Египет или Карфаген. Решил, что ветер подскажет. На следующий день задул норд-вест. Попутный он для плавания в Египет. Мы вышли незадолго до полудня и успели до темноты приблизиться к острову Крит. Помня, что по пути в Афины нас хотели здесь перехватить и, наверное, всего лишь поинтересоваться, что везем, я решил не останавливаться на ночь. Россыпь мелких островов миновали, а по Касосскому проливу, ширина которого несколько километров, как-нибудь проскочим и ночью. Перед наступлением темноты я взял точный курс на середину пролива. Попутный ветер к ночи подутих, но все равно двигались со скоростью узлов пять-шесть.

С полуночи на вахте был я. Молодая луна малость подсвечивала оба берега пролива. Правый, критский гористый, и вовсе был виден прекрасно. Я ориентировался по нему. К концу вахты, когда начало светать, вышли в открытое море. К тому времени ветер начал заходить по часовой стрелке, меняясь с попутного на противный. Я приказал Элулаю подворачивать вправо, пока не дойдет до курса зюйд. Если ветер продолжит меняться до того, как я проснусь на свою вахту, лечь в дрейф.

Проснулся я от сильной качки. Тендер дрейфовал бортом к пока невысокой волне, но ветер, судя по свисту в снастях, набирал обороты. Дул он с юга, неся с африканских пустынь пыль и песок. Наверное, это сирокко, сместившийся восточнее в силу дурного характера. Обычно он дует в Адриатике. Североафриканцы называют его гибли, что для русского уха звучит понятнее, правдоподобнее. Я приказал отдать плавучий якорь. Остров Крит не видно. Мы оторвались от него на значительное расстояние, так что можем дрейфовать помаленьку. В открытом море опасаться сейчас некого. Американские супертанкеры на автопилоте и со штурманами, несущими вахту у себя в каюте, которые будут давить всех, кто не увильнул, появятся здесь не скоро.

Я созвал матросов, разложил запчасти к арбалетам, показал, как их надо собирать. Кто-то понял, кто-то нет. У меня тоже получалось не ахти, а у раба Дана и одного из матросов-греков, который, оказывается, стрелял из гастрафета — лучше всех, поэтому разрешил всем остальным отдыхать, чтобы не мешали. Не тут-то было. Пока заставлял делать, не хотели, как только освободил от обязанности, сразу начали помогать, впрочем, по большей части советами. За этим делом перестали обращать тревожное внимание на набирающий обороты шторм, хотя иногда брызги долетали до кормовой части судна, где на палубе возле моей каюты собирали арбалеты. Когда был готов первый, я показал, как его заряжать и стрелять. Вместо болтов использовали длинную лучину от обрезка доски, оставшейся после изготовления клеток для пифосов. Я купил их по дешевке на дрова, если вдруг вздумается приготовить какое-нибудь горячее блюдо на судне, типа тунца запечь. Переходы короткие, поэтому обычно ничего не варили и не жарили, питались всухомятку.

К ночи штормовой ветер так же быстро стих, как разогнался, и двинулся против часовой стрелки, сменившись после полуночи на норд-ост. Мы подняли паруса и вполборта пошли в сторону Египта. Где выйдем к берегу, там в ближний порт и сунемся.

Утром ветер подвернул до норд-веста, и тендер полетел со скоростью узлом одиннадцать-двенадцать. Прямо сердце радовалось, причем не только у меня. У матросов тоже глаза горели от восторга. Одно дело еле-еле тащиться, с трудом управляясь с тяжеленными веслами, изнывая от усталости и жары, а другое — стоять на полубаке у бушприта и наблюдать, как наполненные ветром паруса быстро влекут за собой судно, будто летящее над невысокими волнами. На третье утро мы выскочили к самому восточному руслу дельты Нила. Наверное, я обязан в каждой эпохе, попав в эти края, навестить город-порт Пер Амон.

С попутным ветром мы поднялись против течения к городу. Он еще больше удалился от реки. Подошли к берегу настолько близко, насколько позволяла осадка, встали на якорь. К нам сразу на лодке, связанной из тростника и папируса, которой управлял абориген с одним веслом, сидевший на корме и загребавший то с одного борта, то с другого, как на каноэ, поплыл стоявший на носу налоговик-семит, скорее всего, выходец из Вавилонии или Ассирии, облаченный в тунику длиной до колена, какие сейчас модны в Двуречье, и тонкие персидские шаровары. Надо иметь особые таланты, чтобы, не принадлежа к титульной нации, занять такое хлебное место. С виду не скажешь, что проныра. Больше похож на рохлю. Наверное, кто-то из родственников подсуетился и продвинул его.

— Что привез? — спросил он на ломанном греческом.

Вместо ответа я поздоровался с ним на фарси и предложил на армейском языке:

— Или тебе удобнее говорить на нашем?

— Подумал, что ты юнанец! — поздоровавшись, весело признался он на арамейском. — Ты откуда?

— Из Ура, — ответил я, понадеявшись, что в такой глухомани он не бывал.

— А я из Сиппара, — сообщил налоговик. — Давно был в наших краях?

— Год назад, — ответил я.

— Если бы ты знал, как хочу вернуться домой! — чуть ли не со слезами в голосе признался он.

— Я тоже, — поддержал его, не уточнив, что мой дом не в Уре и даже не в Вавилонии.

— Что ты привез? — перешел он к делу.

— Вино из Афин, — проинформировал я.

— О-о, это то, что надо! Надоело мне местное пойло из ячменя! — обрадовался он. — Сейчас сведу тебя с купцом, нашим земляком.

А я уж было подумал, что в Египте все чиновники персидской администрации заодно и торговцы.

Купец оказался родом из Борсиппы. Было ему за сорок. Как догадываюсь, не меньше половины жизни провел в Египте, поэтому смирился и потускнел. Мы с ним повспоминали родные края, повздыхали и быстро договорились о ценах на вино вместе с тарой, которое я привез, и льняные ткани, писчий папирус и ячмень, которые собирался приобрести. Во время плавания я подумал-подумал и решил не продавать решетки из досок и брусьев для пифосов. В разобранном виде они будут занимать мало места на палубе трюма и наверняка еще не раз пригодятся.

Работали здесь медленно, не сравнить даже с Финикией, не говоря уже об Афинах. В этом плане у египтян во все века нога на тормозе. Широкая лодка, больше похожая на узкий плот (или это узкий плот, больше похожий на широкую лодку⁈), управляемый двумя гребными веслами и одним рулевым, перетягивали вдоль берега выше по течению и оттуда отправлялись в плавание к тендеру, швартуясь к его левому борту. Мои матросы опускали на хлипкое плавсредство одновременно двумя грузовыми стрелами два пифоса. Египтяне разбирались с ними по одному, хотя, разделившись, за то же время успели бы справиться с обоими. На берегу ниже по течению их встречали еще два человека, продевали веревки в ушки на глиняных сосудах, поднимали вчетвером, кряхтя и ругаясь, и грузили на арбу, запряженную двумя волами с длинными кривыми рогами. В отличие от афинской, египетская брала всего шесть пифосов. Нагрузившись, уезжала часа на полтора-два. Плот в это время не работал, хотя могли бы перевезти пифосы на берег. В итоге выгрузка заняла почти два дня, а погрузка — три с половиной. Все отрезы неокрашенных льняных тканей и весь писчий папирус, купленные мной, доставили на тендер первой ходкой, а вот зерно возили в больших мешках из кожи и переносили с арбы на плот, прикрепив к шесту, который несли двое, положив на плечо. Мешков помещалось тоже шесть, хотя по весу и объему раза в три меньше пифосов.

После окончания погрузки я рассчитался с «земляками» и отбыл в Сор. Надо было успеть сделать пару ходок с зерном, пока не началась навигация у галер. Они быстро собьют цену.