До Афин пилить километров шесть. По обе стороны от дороги развалины крепостных стен. Большие прямоугольные блоки известняка одного размера раскиданы как попало. Многие разбиты. Ближе к дороге валялись именно такие. Видимо, хорошие потихоньку растаскивали на личные нужды. Пирейская надвратная башня высотой метров пятнадцать была как бы углублена в город. По обе стороны прохода по две мощные башни с расстоянием между ними метров двенадцать, а надвратная на всю ширину прохода и с двумя ярусами бойниц над двустворчатыми деревянными воротами, оббитыми бронзой, и верхней площадкой с односкатной крышей из толстых бревен. Охраняли ее по десятку стражников снаружи и внутри. И те, и другие, прислонив щиты и копья к стене, играли в кости в тени, хотя еще не жарко. По себе заметил, что в тропических странах, даже когда было холодно, по привычке перемещался по теневым сторонам улиц. На меня и матросов не обратили внимания, даже не поинтересовались, что несут. Впрочем, и так было видно, что всего по отрезу дорогой ткани, значит, не на продажу.

В городе тоже было пустовато. Такое впечатление, что бо́льшая часть жителей славного города переселилась из него в более благоприятные места. Как ни странно, улицы были чистые. То ли здесь не сорили, что вряд ли, то ли часто подметали. Из некоторых дворов доносился аромат свежего хлеба. Дома на окраине одноэтажные, а ближе к центру в два и даже три. Дворы закрытые. Крыши двухскатные под красно-коричневой черепицей. По центру широких улиц проходят открытые местами, сточные канавы, в которые сливали, в том числе, и содержание ночных посудин, поэтому, когда проходишь мимо, задерживаешь дыхание. В канавах возились свиньи, куры и дикие птицы — санитарили, как умели. Крыс не заметил, что не значит, что их нет. Базар находился в двух кварталах от ворот. Там людей было больше, примерно по полпокупателя на одного продавца.

Я остановился перед тощим пожилым греком, продававшим дешевенькие хитоны из шерстяной ткани, спросил:

— Подскажи, кому можно продать оптом пурпурные ткани?

— Мне можно, — на полном серьезе ответил он, решив, наверное, что я предлагаю всего два отреза.

— У тебя денег не хватит на две с половиной сотни отрезов, — сказал я.

— А-а, тебе на сотню! — въехал он. — Тогда иди вон по той улице до перекрестка. Там повернешь налево, дойдешь до алтаря Зевса и спросишь, где живет Демотим? Скажешь ему, что направил Андромах. Он меня знает, покупаю у него ткани.

Зевс, вырубленный из белого с легкой желтизной мрамора, восседал на помосте в три ступени на троне с высокой спинкой, держа в левой руке посох с навершием в виде взлетающей, хищной птицы. На нижней ступеньке сидел блаженный в рваном, грязном хитоне и со счастливым выражением лица грыз сухую ячменную лепешку. Эллины сперва прожаривают зерно, а потом размалывают грубо, из-за чего хлеб жесткий и имеет особый привкус, не перепутаешь. Пшеница только для богатых. Привозят ее из Египта или Причерноморья с началом навигации галерного флота.

Я не был уверен, что получу вразумительный ответ, но спросил блаженного:

— Демотим где живет?

— У-у-у! — лучась от счастья, замычал он, кивая, и показал грязной левой рукой на двухэтажный дом с широкими одностворчатыми деревянными воротами с дверцей на противоположной стороне улицы наискось.

Я постучал ногой в дверцу и вскоре услышал шаркающие шаги, а потом старческий голос:

— Что надо?

— Скажи хозяину, что в порт пришло судно из Финикии, привезло ткани, покрашенные в пурпурный цвет. Могу показать образцы. Если не нужны, скажи, где живут другие купцы, торгующие тканями, — громко ответил я.

— Сейчас оповещу хозяина, — пообещал старик.

— Впусти! — послышался властный голос помоложе.

Заскрипела щеколда, дверца открылась наружу. По ту сторону стоял худой старик в старом, застиранном шерстяном хитоне. Голова с редкими седыми волосами, бельмами на глазах и длинной бородой подрагивала.

— Заходите, — произнес он.

В дверях в правом, южном, крыле стоял мужчина лет сорока с черными вьющимися волосами, орлиным носом на широком вытянутом лице и короткой бородой, подстриженной полукругом. На указательном, среднем и безымянном пальцах левой руки по перстню-печатке. Наверное, для друзей, врагов и остальных. Одет в хитон из льняной ткани зеленого цвета. На ногах не завязанные кожаные сандалии.

Ответив на мое приветствие, купец Демотим потребовал:

— Покажи товар. — Помяв ткань наслюнявленными пальцами, убедился, что не линяет, и произнес: — Что-то вы рано в этом году.

— У меня «круглое» судно, поэтому круглогодичное, — шутливо ответил я и серьезно проинформировал: — Еще с месяц этот товар будет только у тебя.

— Это хорошо, — сделал он вывод. — Сколько привез?

— Шерстяных отрезов восемьдесят, льняных — двадцать, — сообщил я. — Первые по тридцать пять драхм, вторые по тридцать две. Могу взять дариками.

Покрашенные в пурпурный цвет, шелковые и шерстяные ткани смотрелись лучше, чем льняные, поэтому и стоили дороже. Краску добывают из игольчатых моллюсков, которые величиной пять-десять сантиметров, родственников рапанов, тоже годящихся для этого. Я когда-то в молодости добывал их в Новороссийске прямо в порту у берега, чтобы делать пепельницы. Говорили, что завезли их туда с Дальнего Востока. Рапаны покрупнее в полтора-два раза. Надо было вырезать ножом жесткую пятку, после чего зажать раковину в руке, ударить запястьем по колену — и мясо вылетало. Его ели. Вкус на любителя. Рука после соприкосновения с мясом становилась красновато-коричневого цвета, как от порошка, который подкладывали в СССР в кассовые аппараты магазинов, чтобы метить воров. Подойдешь к кассе выбить чек, а кассирша смотрит на твою руку с подозрением: вызвать милицию или нет? Говоришь, что рапанов добывал, ее попускает. Финикийцы научились добывать пурпур у минойцев с Крита. У захвативших остров греков не хватило ума перенять технологию. Мясо отваривали в соленой воде в герметично закупоренном сосуде в течение трех дней, получая краситель. Затем переводили его в водорастворимую форму светло-желтого цвета, для чего кипятили в оловянном сосуде и прогревали на медленном огне в течение десяти дней и в течение пяти часов окрашивали ткань и просушивали. На солнце и воздухе происходило восстановление краски, желтый цвет менялся на фиолетовый с разными оттенками в зависимости от вида моллюсков и добавок. В итоге мяса из одной раковины хватало на окраску одного грамма шерсти. Поэтому и цена запредельная.

— Это дорого! — возразил Демотим.

— Дешевле будет через месяц, — напомнил я.

— Все равно надо сделать скидку, — попробовал он надавить.

— Мне проще сходить к твоим конкурентам и сказать, что ты пожадничал и упустил выгодный товар. Они тут же заберут, чтобы нос тебе утереть, — надавил и я.

Купец улыбнулся и произнес:

— Для своих лет ты хорошо знаешь людей!

И для твоих тоже.

Мы договорились, что он подъедет в порт и купит товар. После чего я отправился на улицу, где жили медники. В последнее время на мое судно уже дважды пытались напасть. Надо было обзавестись оружием для обороны.

Я выбрал мастерскую, смурной хозяин которой произвел на меня впечатление толкового специалиста. Он вместе с сыном лет двенадцати занимался доводкой бронзовой чаши, которая, как по мне, и так была в идеальном состоянии. Да и плавильная печь у него была ухоженная.

Я показал ему детали для арбалетного механизма «козья нога» и спросил:

— Сможешь отлить шесть таких же комплектов к завтрашнему утру?

— К обеду точно сделаю, — ответил он.

Договорились о цене в пятнадцать драхм за комплект с учетом материала исполнителя.

Афинская серебряная драхма весит сейчас четыре целых и тридцать шесть сотых грамма. Чеканились монеты номиналом в половину, одну, две, четыре и десять. В свою очередь драхма делилась на шесть оболов, которые были в виде монет в четыре, два, один и половину. На аверсе монет голова богини Афины в профиль, на реверсе — сова, символ мудрости. Кому чего не хватает, то и переносят на монеты. Самой ходовой у купцов была декадрахма (десять) весом сорок три целых и шесть десятых грамма.

На соседней улице работали кузнецы по железу. Там я с таким же смурным типом, еще подумал, что он брат предыдущего, договорился, показав образец, об изготовлении шести маленьких луков из упругой стали, пообещав за каждый по двенадцать драхм.

Следующим был хозяин большой столярной мастерской с восемью работниками. Выбрал его именно из-за количества подчиненных, чтобы выполнили заказ быстро. Этот оказался истинным эллином, жизнерадостным и болтливым. Я дал ему дощечку, на которой было изображено ложе с вырезами и указанием размеров.

— Сделать надо из орехового дерева семь штук, — сказал я.

— А для чего это? — полюбопытствовал хозяин мастерской.

— Для изготовления гастрафетов, — ответил я.

Гастрафет (стреляющий от живота) — это греческое название арбалета. Тетиву натягивают двумя руками, уперев передний конец ложа в землю или стену, а на приклад налегая животом.

Сговорились по три драхмы за каждое ложе при условии, что будут готовы завтра к полудню.

На этой же улице я нашел плотника, у которого заказал доски и брусья. Их надо было доставить в порт и соорудить в трюмах клетки для керамических пифосов, чтобы не бегали по трюму, колотясь друг о друга. Размеры сосудов и чем будут наполнены я пока не знал.

Чтобы выяснить это, отправился на улицу виноторговцев. Их товар самый ходовой. Вино из прошлогоднего урожая уже должно дойти. Загвоздка была в том, что большая часть купцов продавала вино в амфорах с острым днищем, которые на галерах для устойчивости втыкали в песок в грузовом отсеке. У меня не было желания заморачиваться с песком. Лучше купить вино в пифосах и раскрепить досками, которые в том же Египте продадутся влет, да и в Карфагене купят на дрова. Виноторговцы отправляли меня от одного своего коллеги к другому, пока не нашел продававшего новое белое вино в пифосах диаметром с метр, высотой почти с меня и объемом десять амфор (двести шестьдесят два с половиной литра). Попробовал из одного. Сладкое и крепкое. Почти такое же хорошее, как я делал в Вавилоне. Не стыдно будет продавать. Я прикинул, что в два трюма влезет примерно тридцать штук, но точно не знал, о чем и сказал продавцу, пожилому греку с растрепанной бородой, словно только что жена оттаскала за нее.

— Я буду подвозить на арбе по восемь штук. После третьей ходки будет понятно, сколько еще влезет, — сказал он.

Договорились, что привезет первую партию после полуденного отдыха. Еще не очень жарко, но эллины свято чтут традицию.

Когда я вернулся в порт Пирей, купец Демотим уже был там. Он приехал с двумя подручными на двухколесной телеге с высокими деревянными бортами, запряженной двумя мулами. Один из работников, молодой парень с глуповатым лицом, постоянно шмыгал и тер нос тыльной стороной ладони. То ли простудился, то ли аллергия. Они заканчивали проверять ткани, разматывая и осматривая каждый отрез. Пока замечаний не было, потому что по время покупки в Соре то же самое проделал Элулай, как грузовой помощник капитана. За это он стал получать на шекель больше.

— Все в порядке, — проверив последний отрез, подтвердил Демотим и приказал своим работникам грузить ткани в телегу, а сам зашел в мою каюту, где высыпал на стол из большой кожаной сумки, висевшей на ремне через плечо, золотые дарики и серебряные драхмы и начал отсчитывать.

Сперва выбрал семьдесят дариков, которые идут по курсу двадцать пять и шесть десятых драхм за один. Остальное выдал серебром, начав с декадрахм. В итоге в мой деревянный сундук, изготовленный из ливанского кедра в Соре и стоявший под кроватью, перекочевало почти шестьсот грамм золота и семь с лишним килограмм серебра.

Следом прикатил на арбе, запряженной одним волом, плотник с сыном лет четырнадцати и досками и брусьями. Взгляд у вола был печальный. Его тут же выпрягли и отпустили попастись на зеленой травке, растущей на берегу по обе стороны от пирса. Плотник спустился в трюма, измерил их длину и ширину и вместе с сыном принялся распиливать доски бронзовой лучковой пилой без перерыва на отдых в полдень. Когда на другой арбе, запряженной двумя волами, торговец вином привез первую партию пифосов, им оставалось только сделать в продольных досках вырезы для поперечных и сочленить их.

После второй ходки стало понятно, что я недооценил свои трюма. В них влезает тридцать четыре пифоса. Они были светло-коричневого цвета с четырьмя ушками с круглыми отверстиями ниже горлышка и такими же выше дна, чтобы продевать веревки и поднимать, грузить. Между ними малость выпирают четыре горизонтальные полосы, напоминающие обручи, соединенные волнистыми линиями. Горлышки запечатанными глиняными крышками, залитыми на стыках сосновой смолой. У амфор еще и бока покрывают смолой, чтобы не проникал внутрь воздух, не портил вино. Из-за этого у него появляется смолистый привкус, который одни считают недостатком, другие достоинством. В будущем для вторых будут делать специальное белое вино «Рецина», добавляя смолу в сусло на стадии брожения.

Солнце уже приближалось к горизонту, поэтому я расплатился с плотником за изготовленные клетки для пифосов и с виноторговцем за привезенный товар, и договорились, что остальные доставит завтра в первой половине дня. Мне все равно надо будет смотаться в Афины за деталями к арбалетам.