Следующее утро началось с выволочки… Которую, сразу после завтрака, мне устроили Витте, Игнатьев и Мама́ — местные хроноаборигены не смогли должным образом оценить мой, подготовленный втайне, перформанс с мирными соглашениями и амнистией. Так было не принято ни здесь, ни моём времени, но…
— Я давно для себя определил, что предрассудки не должны ограничивать государя в принятии эффективных решений. Вы опасаетесь новой смуты, волны террора и беспорядков? Скажу вам откровенно — меня тоже это беспокоит. И я, во-первых, спускаю пар, а, во-вторых… Русское образованное общество благородно, романтично и местами даже простодушно… И мои действия отвечают этим чаяниям, сейчас у наших внутренних противников есть два выхода: или принять примирение, или продолжить войну…
— Многие согласятся, государь — сказал Трепов, который не спешил присоединяться к «критикам режима». Министр меня поддерживал на основе своих личных принципов, считая, что если я сам выполняю собственные рескрипты, законы и прочие установления, то, значит, они верные[120].
— Именно так, и публично возьмут на себя обязательства. А те, кто не согласятся… С ними разговор будет другой — я не прекраснодушный мечтатель и понимаю, что государство должно себя защищать при любых внутренних порядках. Предлагаю закончить на этом. Тем более что сегодня у нас большие планы…
Во второй половине того же дня, после торжественного посещения Софийского собора, Покровского монастыря и Киево-Печерской лавры, в Мариинском дворце состоялось публичное оглашение закона о правительстве Российской империи, где я также публично поручил Витте сформировать первый состав нового кабинета.
А позже к вечеру кулуарно состоялся ещё один важный разговор.
— Господа, начнём нашу работу, — сказал я и ещё раз окинул взглядом собравшихся в салоне моего вагона.
Приглашённых было немного: глава правительства Сергей Юльевич Витте, министр внутренних дел Дмитрий Фёдорович Трепов, недавно назначенный руководитель обособленного в новую структуру департамента МВД по охранению общественной безопасности и порядка[2] Сергей Васильевич Зубатов, командир Отдельного Корпуса Жандармов Александр Александрович Фрезе[121] и государственный канцлер граф Игнатьев.
— Мною были инициированы и уже во многом проведены большие реформы. Мне известно, что общество воспринимает их неоднозначно — некоторые уважаемые люди считают, что такие преобразования опасны. Спорить далее с ними я полагаю излишним, поскольку всё было уже сказано, однако отмечу, что прекрасно понимаю все риски либерализации и готов им противостоять с вашей помощью. И вот одна из опаснейших угроз империи… — Я раскрыл пухлую папку и выложил на стол пачку разного качества газет. — Национальный вопрос, господа…
— Ваше величество, — кашлянул Игнатьев. — Возможно, с моей стороны будет не совсем деликатно, но хочу вам напомнить…
— Я не забыл, граф, вашего мнения, — согласно кивнул я. — Мы обсуждали это ещё пятого июня. И я вам привёл все доводы «pro et contra». И сегодня, по большому счёту, ничего не изменилось.
— Тогда нам следует завершить разработку того закона, о котором мы говорили, — сказал Игнатьев. — Закона о запрете националистических преступных организаций.
— И он почти готов, господа. Мы уравняли в правах всех подданых империи независимо от национальности, в том числе и отменили черту оседлости. И мне об этом постоянно пеняют, новый закон призван рассеять вашу обеспокоенность. Но я о другом, изучив газеты Киевской и иных южных губерний, я сделал вывод о ещё одной опасности. Прямо у нас под носом, неизвестные нам силы создают лживый антирусский симулякр. Ознакомьтесь…
— Государь, речь, конечно же, идёт об украинстве? — спросил Трепов, держа в руках жёлтую дешёвую газетку, одну из тех, что после Манифеста 4 июня принялись резво выпускать поклонники Франко и Грушевского.
— Верно, Дмитрий Фёдорович. Я именно об этой мерзости. Подонок Грушевский, который, как мне докладывают, окопался в Австро-Венгрии, ныне договорился до того, что в украинских землях какая-то иная Русь, и иной народ и великороссы этому народу враги и захватчики. И многие глупцы ему верят, им застит глаза местечковая гипертрофированная любовь к малороссийскому диалекту и локальным народным обычаям.
— Объявленная свобода, ваше величество, открыла им такую возможность, — ввернул очередную шпильку граф Игнатьев.
— А то они и без моих свобод этой мерзостью не занимались? Сейчас хотя бы масштаб сей дури наружу вылез.
— Государь, — слово опять взял Трепов, которого вместе с Фрезе я оповестил о теме совещания заранее, чтобы подготовились. — Я собрал кое-какие материалы по этому вопросу. И хочу отметить, что прошлая политика государства вполне дозволяла развитие украинского движения, лишь ограничивая его в некоторой части. К примеру, Киевским цензурным комитетом ранее запрещалось 15% украинских изданий, но после Манифеста 4 июня никакие воспрещения более не действуют. Кроме того, уже более двадцати лет в Галичине существует «украинофильское общество имени Шевченко», а с 93 года оно стало называться «Научным обществом» и занимается научной, культурной, издательской деятельностью. Во Львове издаётся много материалов, которые готовят российские украинофилы.
— А кто платит за этот праздник жизни? — спросил я.
— Нашим агентам удалось установить, что основные средства, поступают из двух источников: от сочувствующих украинофилов из России и от австрийского правительства.
— С нашими-то дураками всё ясно — назло царю готовы себе уши отморозить, но в чём интерес австрийцев выращивать на своей территории эту новую национальность? Им мало имеющихся лоскутов[4]?
— Создают противовес собственным полякам и русинам? — предположил Игнатьев.
— Как это замечательно, господа… — едко сказал я. — Мы годами совершенно не обращали внимание на медленно формирующийся мешок с ядом… Австрияки действуют расчётливо и играют вдолгую, готовят у нас пяту… гхм… банду предателей на случай будущих столкновений. Вспомните, что говорил Бисмарк про Украину и Россию.
— Но всё же, мы имеем дело с довольно массовым движением в среде малороссийской интеллигенции, — заметил Трепов. — Да, это своего рода очередная фронда, но этому движению уже без малого сотня лет. И если оно существовало в… гхм… прежние времена, то с нынешними свободами бороться с ним будет сложнее.
— Если потребуется, то примем специальные законы! — отрезал я. — В империи должен быть один стандарт и один язык — стесняться нам нечего! Так, во всей Европе поступают столетиями! Нужно разобрать деятельность этих… слабоумных на молекулы и выработать меры противодействия. Нам известны их устремления?
— Ваше величество, — в разговор вступил начальник ОКЖ Фрезе. — Сейчас они ставят перед собой задачи общего плана — пропаганду сплочения украинствующих и собственное самоубеждение в справедливости дела. Среди этой публики много разного толка социалистов, но при этом все они также являются и местечковыми, если так можно выразиться в переносном смысле, националистами, берут пример с поляков. В архивах Киевского жандармского управления имеются весьма показательные образчики: эти господа занимаются агитацией и рассылкой конспиративных писем студенчеству, пытаются убеждать окружающих, что их воззрения не химера, а насущная потребность народных масс. Что, конечно же, является полной чушью.
Я слушал Фрезе и одновременно перебирал стопку подготовленных для совещания газет. Хотя вернее будет сказать, это были не газеты, а мерзкие газетёнки, на жёлтую, плохого качества, бумагу которых после Манифеста 4 июня выплеснулись все подспудно скопившиеся нечистоты политического украинства. И, несмотря на весь свой либерализм и «всякотерпимость», я перебирал эти мерзости с чувством особого отвращения — и понимал, что отцы-основатели кровавого симулякра должны быть разгромлены именно сейчас. Любой ценой! В конце концов, их и перевесить можно или в море утопить!..
Тем временем начальник ОКЖ продолжал:
— Также нам известны несколько случаев создания кружков и обществ, которые преследуют цель достижения полной автономии Украины. Некими «тарасовцами» в 1891 году провозглашён лозунг, что «Украина была, есть и всегда будет отдельной нацией, и как каждая нация… потребует своей национальной воли для своей работы и прогресса». Ими же определено, что каждый украинец в общественной и частной жизни должен быть последовательным и делать всё, что требует идея «возрождения» Украины.
Услышав последнее, я вздрогнул… Повеяло могильным холодом первой половины 2020-х годов моего прошлого-будущего… Фрезе, увидев реакцию замолчал, и я ответил на невысказанный вопрос:
— Это нетерпимо, господа… Мы такое терпеть не будем! Продолжайте, Александр Александрович.
— Сейчас проходит активная политизация, на культурное украинство наслаиваются разного рода социалистические идеи и национализм. Новое поколение украинствующих создают свою национальность, превращают украинство из культурной и культурно-этнической категории в категорию национальную. Сейчас у них происходит разрыв с прошлыми воззрениями, с двойственными определениями украинства: «малорусско-русским», и «украинофильско-малорусским», которые были распространены среди старшего поколения украинофилов. Начинается отвержение термина «украинофил», эти господа называют себя «національно свідомими», посвятившими свою жизнь служению идеи «украинства»…
— Впрочем, большинство из…
— Называйте их сектантами, Александр Александрович. Это австрийско-галицийское безумие ничем не отличается от идей каких-нибудь хлыстов или тюкальщиков. — Резко сказал я. — А с сектами, как известно, у нас разговор короткий.
— Хорошо, государь, — кивнул главный жандарм. — Справедливости ради нужно отметить, что большая часть сектантов умерены в своих воззрениях, но есть и радикализированные догматики в больных фантазиях которых сохранение украинства возможно только в своем этнократическом государстве, поэтому они планируют бороться за независимость со всеми противниками украинства, и в первую очередь с Россией. У них есть и идеологическая платформа, весьма спорная для любого образованного человека. Они манипулируют фактами, доказывая, что Россия владеет Украиной незаконно! Утверждается, что после Переяславской рады Украина сохранила свою независимость, а империя впоследствии нарушила этот договор. И он потерял силу. Они решительно рвут со старым украинофильством, утверждают, что интересы украинства… гхм… секты не совпадают с интересами русских и требуют так называемого «восстановления» одной, единой, неразделимой, вольной, самостийной Украины от Карпат и до Кавказа.
— Спасибо, Александр Александрович. — Я прервал доклад, чувствуя, как внутри меня разгорается пламя ненависти и удивляясь этому факту… — Мы услышали достаточно, чтобы утвердиться в ранее озвученном мнении. С сей австро-галицийской заразой необходимо покончить.
— Государь, — снова активизировался внимательно слушавший доклад жандарма Игнатьев. — Нужен закон об антигосударственной подрывной деятельности, ведь по сути эти сектанты обслуживают австрийские интересы.
— Поддерживаю, а ещё я требую ввести негласный режим нетерпимости к таким деятелям в империи — выписывайте им волчьи билеты! Лишайте их дохода и признания в обществе!
— Остаётся вопрос подрывной деятельности австрийцев, — заметил Фрезе.
— Вот и займитесь, создайте в ОКЖ зарубежный отдел политической разведки, вербуйте агентуру, обеспечьте плотное наблюдение за деятелями во Львове. Сколько потребуется времени на решение организационных вопросов?
— До конца года справимся, ваше величество. Нужно будет подобрать людей, подходящих для этой деликатной работы.
— Вот и хорошо, действуйте!..
Завершив совещание, я с чувством полного удовлетворения отправился на прогулку — в голове метались мысли о положениях нового закона…
«Обязательно нужно будет определить в нём статус иноагента… И нещадно бить по кошелькам всей этой сволочи — когда они окажутся безработными нищими, то запоют совсем по-другому!.. Киев — русский город!»
Ещё одним результатом закончившегося совещания стало то, что я всерьёз задумался о статусе и будущем Отдельного Корпуса Жандармов. Сегодня эта структура занимала двойственное положение: вроде бы числилась при Военном министерстве, а при этом корпусом руководили министр внутренних дел и его товарищ, также ОКЖ комплектовал охранные отделения в МВД, но с последними я уже недавно разобрался и выстроил из них отдельный департамент — внутреннюю политическую полицию… Оставалось решить, что делать с остальными жандармами. Да и с Фрезе… Нынешний начальник Корпуса был хорошим офицером с отличным послужным списком, но вся его прошлая деятельность была мало связана со спецификой особых служб… За свою длинную карьеру он был горным инженером, боевым командиром, губернатором. А при Горемыкине был назначен на корпус и заведовал там строевой и инспекторской частью, да военно-полевыми судами…
Вот и появилась у меня мысль — сосредоточить ОКЖ на задачах военной юстиции, контрразведки и заграничных операциях, а внутренние политические дела оставить за Департаментом Зубатова.
В Киеве мы пробыли пять дней, и 13 сентября, после череды балов, встреч, делегаций, посещения Лавры и иных церквей, провозглашения нового закона о правительстве и очередного, устроенного мной, политического эпатажа со студентами, поезда моего конвоя выдвинулись в сторону Москвы — перед «возвращением» в Петербург, я намеревался ещё раз оказаться в старой столице.