Я не уехала, струсила. Ночью почти не спала из-за скрипучей кровати, странного запаха в туалете и Джеммы/Дженны, которая почти всю ночь блевала в раковину. Я пыталась исполнить трюк с поглаживанием по спине и приговариванием «Ш-ш, ш-ш, вот умница», но, честно говоря, получалось халтурно. У Крейга мобильный по-прежнему выключен, и за всю ночь ни одного сообщения. Сука, да где же он?! Ведь знает, как я психую. Никакой заботы о близком человеке.
А еще Маковому Зернышку сегодня исполняется шесть недель, но, к моему глубокому сожалению, я больше не могу называть его/ее Маковым Зернышком, потому что размер изменился, и теперь, если верить приложению, это уже не маковое зернышко, а, скорее, рисовое. Так что Поздравляю с Шестью Неделями Развития, дорогое Рисовое Зернышко.
Позвонила Джиму и Элейн: они сегодня везут Дзынь на побережье. Джим прислал мне фотографию мяча, который они ей купили, – примерно в три раза больше, чем она сама. У них тоже никаких вестей от Крейга. Они даже не знают, что его арестовали.
Все сидят снаружи на скамейках, онемевшие от похмелья, пьют «Ламбрини» из бумажных стаканчиков и едят ассорти готовых завтраков-хлопьев прямо из коробок. По дороге сюда мы скупили половину круглосуточного винного, а про молоко никто не вспомнил.
Выбрались на пляж. Тут толпа и полно орущих детей, которые ломают мои песочные замки и писают в мой крепостной ров (ну окей, только один из них написал в мой крепостной ров), так что я ушла подальше от воды – сижу под зонтиком и записываю свои наблюдения. Господи, я превращаюсь в Сэмюэла Как-там-его. Того, который зарыл сыр [103].
Середина дня, и я смотрю, как пять взрослых женщин прыгают на гигантском надувном батуте под саундтрек Шанайи Твейн.
Тетушка Стеф ненадолго присоединялась к коллективу – лишь для того, чтобы сообщить, что «переспала уже с девятым и то ли еще будет». Она свистнула у Люсиль пару сигарет, стрельнула у Бев несколько монет для автомата с презервативами и опять свалила.
Мел продолжает посматривать на меня с подозрением, а еще я слышала, как они шептались обо мне и произносили слово «душнила», так что я уже почти уверена, что все-таки придется в ближайшее время рассказать им про Рисовое Зернышко. Вот засада.
Рассказала им про Рисовое Зернышко. Реакция – как я и ожидала:
ИМЕЛЬДА: Я так и знала, я же говорила, что она ко мне на свадьбу придет беременная!
ЛЮСИЛЬ: О, поздравляю, дружочек! Как чудесно! Представляю, в каком ты восторге!
КЛЕО: Только ради бога, не рожай мальчика. С девочками гораздо проще.
БЕВ: Милая моя, теперь твоя жизнь изменится. Это самая важная работа в жизни всякой женщины. Забудь о карьере и деньгах: семья – это всё. Правда, мой Карл разорвал меня от жопы до ушей, так что, бога ради, соглашайся на любое обезболивание, какое предложат.
ШЭРОН: Нет, когда начнутся роды, не принимай никаких медикаментов, поверь мне, оно того стоит. Если рожать с обезболиванием, настоящей связи между тобой и ребенком так и не возникнет. Я рожала Кимберли с кесаревым. Так вот, у нас связи как не было, так и нет.
ДЖЕММА/ДЖЕННА: О-о-о, как здорово! Поздравляю! Когда тебе рожать?
ПИДЖ: Рианнон, ты станешь прекрасной мамой. Я так счастлива за тебя.
Пидж наверняка непросто было сказать такое, ведь она совсем недавно потеряла ребенка. Она обняла меня и крепко прижала к себе. А потом шепнула на ухо:
– Не переживай за меня. Я правда очень за тебя рада, подруга.
– Спасибо, – сказала я.
Казалось бы, какая трогательная сцена: мать, недавно лишившаяся ребенка, поздравляет ту, которая узнала о том, что скоро станет матерью. Только вот нет, ничего трогательного. Потому что Пидж теперь считает своим долгом ходить за мной повсюду как чертова тень, следить за тем, чтобы я не оставалась одна, чтобы не дай бог не упала, не наткнулась на каких-нибудь извращенцев или, свят-свят-свят, на Тукана Топпи – талисмана парка развлечений, про которого я уже несколько раз сказала, что распорю ему физиономию, если он еще хоть раз затанцует рядом со мной свое «Топпи-Танго».
Надувной батут на неопределенный срок обнесли полосатой лентой – кого-то на нем стошнило. Бев уверяет, что это не она, но, когда за обедом она потянулась за меню, я почувствовала, чем от нее несет.
А еще было принято решение, что мне необязательно надевать сегодня вечером проститутский наряд. Якобы «будущей матери не пристало», так что на мне моя красная летняя туника, белые бриджи и черные босоножки. В итоге все вокруг выглядят, как актрисы массовки из мюзикла «Чикаго», а я – будто еду к бабушке на барбекю. Чувствую себя окончательно лишней в этой компании. Пидж ушла в туалет, пойду прогуляюсь по берегу, пока эта сука при деле.
На пляже, позади палаток с игровыми автоматами и ларьков с мороженым, в собственной небольшой лавочке сидит гадалка. Лавка у нее украшена всей полагающейся мутью – фиолетовыми шалями в цыганском стиле, ароматическими палочками и платками с марихуановыми листьями. Пахнет тут благовониями, по́том и, положа руку на сердце, отчаянием. Рыжеволосая женщина средних лет с хронической эмфиземой, морщинами курильщика вокруг губ и чудовищными нарисованными бровями сидит в глубине лавки за маленьким круглым столиком. В центре столика стоит, как и положено, хрустальный шар на подставке с курьими ножками.
– Допрый тень, – сказала она, очевидно пытаясь подражать акценту Великой Верховной Ведьмы [104], и потушила сигарету об алюминиевую пепельницу. – Я – мадам Гвендолин. Как пошиффаете?
– Все в порядке, спасибо, – ответила я. – Сколько это стоит?
– Гадание на картах Таро? Или вы хотите, чтобы я прочитала вашу ауру? Или погадать на руке? – Ее акцент постепенно исчезал, и теперь она больше напоминала Мануэля из «Башен Фолти» [105].
– Ох, давайте просто Таро, спасибо.
– Пятнадцать фунтов. – Она протянула мне ладонь. – Поссолоти ручку.
– Да-да.
Я отдала ей свою последнюю двадцатку, она вручила мне пять фунтов сдачи и указала на стул напротив, а сама сгребла со стола колоду больших потрепанных карт и сунула их мне.
– Вы тасуйте.
– Почему я?
– Потому что это ведь о вашей жизни идет речь.
– Справедливо.
Я перетасовала колоду так, как делал мой отец, когда играл в «пьяницу»: разделила посередине и пролистнула уголки карт обеих половинок, чтобы они соединились, врезавшись друг в друга. Гадалка внимательно за мной наблюдала.
– Теперь вы должны выбрать пять карт и отдать их мне, не глядя, что в них.
Я сделала, как она сказала, и она разложила мои пять карт радугой на столе. Я мысленно напомнила себе не давать ей никаких подсказок, но тут же случайно задрала тунику, оголив живот. Она улыбнулась и перевернула первую карту.
– А, да, эта карта часто выпадает.
– Повешенный, – сказала я. – Что это значит?
– Это означает, что вы на перепутье. Не знаете, в какую сторону свернуть. Ко мне часто приходят такие, кто на перепутье. В работе или в отношениях. Я дуууумаю, вам скучно на работе.
– Ну да. Но ведь так почти у всех, правда?
– Вы ищете чего-нибудь новенького, изо всех сил стараетесь найти себе какую-то радость.
– Да, но ведь так почти у всех, – повторила я.
– Возможно, вы ищете радость не там, где следует. – Она медленно склонила голову набок и невыносимо долго смотрела мне в глаза. – Эта карта говорит мне, что дома у вас то же самое. Там вы тоже ищете чего-то другого. Надеетесь на пере-е-емены. Строите планы, да?
– Та-а-а-ак, – протянула я. В лавку неторопливой поступью вошла черная кошка и принялась мурлыкать у моих ног. Я опустила руку, и она лизнула мне пальцы маленьким шершавым языком. Я поняла, что скучаю по Дзынь.
– Любовь – это для вас непросто. Вы в длительных отношениях, да-а-а-а-а? – протянула она.
– Да-а-а-а-а, – протянула я в ответ.
– Но есть и другой?
Это она об Эй Джее.
– Эм… Ну да, был.
– Нет, не любовник. Другой человек в этих отношениях. Часть вас.
– Ой.
Вот черт, подумала я. Как она могла догадаться? У меня ведь еще не настолько огромное пузо.
Гадалка посмотрела мне на живот.
– Ребенок, да?
Теперь я была вся внимание.
– Да.
– Сейчас ваш партнер из-за этого счастлив. Но потом станет несчастлив.
– Это, наверное, потому, что ребенок не от него, – вырвалось у меня.
Вот зараза, нормально я не подсказываю. Господи, но какая же она крутая.
Гадалка перевернула следующую карту. На ней кудрявый парень дул в рог.
– Суд, – объявила она. – Иногда вы судите о людях слишком поспешно. Некоторым вы нравитесь, и они даже хотели бы вас любить, но вы им не позволяете. Для вас это невозможно. А это могло бы дать вам шанс проснуться ото сна. Допустить к себе других. Открыться людям.
– Ага, ясно, – сказала я. Если для того, чтобы открыться ЛОКНО, нужно выставлять напоказ сиськи или слизывать взбитые сливки с волосатого трехсотфунтового электросварщика по имени Кит, то уж лучше я останусь замкнутой и мрачной, спасибо.
Она опять пристально посмотрела на меня и перевернула третью карту.
– О-о… «Дьявол», – объявила она.
– Твою мать! – вырвалось у меня.
– Нет-нет, этой карты не стоит пугаться. Она только выглядит страшно, но на самом деле может означать очень хорошие вещи. Я вижу в этой карте, что вы отчего-то не свободны, но все-таки не настолько связаны по рукам и ногам, как привыкли думать.
– Та-а-а-ак.
Черная кошка вскочила на стол, Гвен шикнула на нее и прогнала.
– Вы – хозяйка собственной свободы. Вам совсем необязательно сдерживать себя так, как фы это телаете прямо сейчас.
– Это касается моей работы? Или отношений?
– Касается, дааааа, – протянула она. – Если вы презираете место, в котором работаете, или партнера, с которым живете, эта карта говорит, что вам нет надобности оставаться на том же месте ради финансовой стабильности. Есть и другой выход.
– Дом мамы и папы, – сказала я – опять заговорила раньше, чем сознание успело меня остановить.
Она нахмурилась и посмотрела на все три карты сразу.
– Что-то тут происходит, я не вижу, что именно, но что-то очень нехорошее. Что-то в этой карте тревожное. Нездоровое. Порок, который не приносит вам той пользы, которой вы от него ждете. Сахар? Наркотики? Алкоголь?
– Раньше мне нравился яблочный «МАОАМ» – пока меня не заспермотизировали.
– Что бы это ни было, вы к этому очень привязаны, – сказала она. – У вас зависимость. Я не сужу вас за это, моя милая, это просто то, что гофорит карта, но фы телаете что-то такое, что не принесет фам того счастья, на которое фы рассчитываете. Это мучает вас и других будет тоже мучить. Не знаете, что еще это может быть такое?
– Эм-м… нет, – пожала я плечами и выставила вперед нижнюю губу, что должно было сказать: «Ну честное слово, Гвен, я чиста, как свежевыпавший снег».
Она перевернула Четвертую Карту. На ней был ангел с насупленными бровями, в одной руке он держал огромный меч, а в другой болталась отрезанная голова.
– Ага, Туз мечей.
– Мерзость какая.
– И тут – не обязательно, – ответила она. – Но фсе карты, которые фы фыбрали до сих пор, похоже, означают обновление. На горисонте большие перемены. Вы готовы к новым свершениям, новой работе, новой любви. А ваши правды скоро раскроются.
– Неужели раскроются?
– Почти наверняка. Думаю, вы хотите от чего-то освободиться. На фас давит какая-то тяжесть, и Туз мечей говорит фам, что скоро этой тяжести польше не будет.
Я готова была поставить неплохие деньги на то, что последней картой окажется Смерть. Вообще любые деньги.
Но когда она ее перевернула, это был вовсе не скелетообразный Мрачный Жнец, которого я ожидала. На картинке был изображен старый чудак-чародей.
– Это что, Дамблдор? – спросила я.
– Нет, это карта Отшельника, – сказала она, и в голосе отчетливо послышалось удивление.
– А. И что она означает?
– Ну, по правде говоря, карта Отшельника фыпадает не часто, так что это необычно. Она говорит, что вам может пойти на пользу побыть одной.
– То есть она предлагает мне начать жить как отшельник?
– Я думаю, это означает, что фы не очень хорошо ужифаетесь с другими. Вам нужно, чтобы у фас… никого не было.
Она перевела взгляд на хрустальный шар, стоящий на столе, легонько потерла его правой рукой и сразу отдернула ладонь, как будто бы шар раскалился.
Тут у нее словно перехватило дыхание, она потянулась к картам и принялась сгребать их в кучу.
– Прошу прощения. У меня бывают проблемы с дыханием. Это… фсё кошачья шерсть.
Она достала из кармана вязаной кофты голубой ингалятор и два раза прыснула себе в горло.
– Простите, вы остановились на карте Отшельника. И сказали, что я буду одна. Но ведь я не буду одна, правда? У меня же будет ребенок.
– Нет, – сказала она и плотно сжала губы.
– Что – нет? Нет, я не буду одна? Или нет, у меня не будет ребенка?
– Я не должна вам этого говорить.
– Вообще-то должны, потому что я вам за это заплатила. Вы сказали, что я буду одна. А потом что-то увидели в этом вашем мяче. Это было Рисово… это был мой ребенок?
Она еще раз затянулась ингалятором.
– Мой ребенок что – умрет?
– Я действительно увидела вашего ребенка. Но я не знаю…
– Что с ним было не так? Что вы увидели?
– Боюсь, у нас истекло время, – сказала она, собрала карты обратно в их деревянную коробку с восточным орнаментом и отодвинула в сторону.
– Что значит «истекло время»? Что с моим ребенком? Он в опасности? Вы сказали, что я останусь одна. Пожалуйста, мне очень нужно знать.
– Я уверена, что все будет в порядке.
Снова появилась черная кошка, стала мурлыкать и тереться о ноги гадалки. Та поднялась с кресла, отогнала кошку и повела меня обратно сквозь висящие шали и побрякушки – наружу на улицу.
– Я заплачу еще, – сказала я. – Проведите мне еще один сеанс. Покажите, что там было в хрустальном шаре.
– Не могу. Карты и шар дали вам всю необходимую информацию, моя милая, – сказала она. – А теперь у меня важная встреча, и я должна идти. Всего вам доброго.
На табличке при входе было написано, что летом киоск работает до девяти часов вечера, а значит, до закрытия оставалось еще больше часа, но она буквально вытолкала меня наружу, захлопнула дверь, перевернула табличку той стороной, на которой было написано «ЗАКРЫТО», и заперла дверь на замок.
Всё ты. Сука. Врешь.
На часах только что было 20:45. Вышла из домика. Отовсюду доносятся стоны секса развратных обитателей Топпана и грохочущая музыка со стороны Клубного Хаба. Настроение паршивое, спасибо мадам Гвен.
Меня терли, тискали, гладили, хватали и ощупывали все подряд – от мужчин в костюмах Охотников за привидениями и Северуса Снейпа до простого бармена по имени Ричард, которому выбили два передних зуба на чемпионате по регби. Он с ходу предложил мне полноценный секс у меня в шале и «чтоб мои дружбаны смотрели». А я просто попросила у него лед.
Элфи – симпатичный студент из Манчестера двадцати с небольшим, вежливый, безобидный и тупой, как бревно, поставил перед собой цель перетрахать за ночь как можно больше женщин. Судя по всему, я у него иду под счастливым номером 13. Ну я вообще из везучих. Я быстренько исчезла, пока он покупал мне водку с лаймом, которую я все равно не планировала пить.
Все посматриваю на бугорок в том месте, где растет Рисовое Зернышко. Я не хочу его потерять. Не знаю, буду ли я хорошей мамой, но точно знаю, что не хочу его потерять. Не представляю, что мне делать. Звонит телефон…
Только что договорила с Крейгом. Он звонил сообщить важные новости.
Я была у Клубного Хаба, там вовсю гремели басы.
– Ну наконец-то, куда ты пропал, мать твою?! Я постоянно проверяю телефон.
– Угу…
– Ты где? Тебя выпустили?
– Нет. Я по-прежнему в тюрьме. Рианнон, слушай, я хочу, чтобы ты узнала об этом от меня, а не от них. Тут такое дело…
В рот лезли какие-то мошки.
– Что?
– Когда меня тут, в Голландии, арестовали, в полиции у меня взяли образец ДНК, и он отобразился в какой-то базе данных в Англии. Я не знаю, как, почему или что, но… в выписке из дела говорится, что английская полиция едет сюда, чтобы меня допросить. По поводу убийств.
– Чего? Что за бред. Ведь ты всего лишь бутылку швырнул, господи боже.
– Нет. Бутылка тут вообще ни при чем. Я сам ничего не понимаю. Они считают, что я все это сделал, а я не делал, я тебе клянусь…
О, черт.
– Что – «все это»?
– Ну, те люди из новостей. Парень в канале, без члена. Парень в парке и женщина в каменоломне… Они считают, что я и есть тот самый Мрачный Жнец. Я ни фига не понимаю откуда, но у них есть против меня улики, Ри. ДНК. У них моя хренова ДНК.
– Это что, такой прикол? Ты вернулся в отель, и вы с Найджелом решили надо мной посмеяться?
– Я не прикалываюсь, Рианнон, – он вдруг перешел на шепот. Он плакал. – Я сейчас вот вообще ни хрена не прикалываюсь.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь.
Он шмыгнул носом и прерывисто втянул в себя воздух.
– Мое ДНК обнаружили на двух местах преступления. Парень, который прыгнул в канал… – Он начинал говорить так сбивчиво, что я его почти не понимала. – Я ведь даже… Ри, я этого не делал. Я не понимаю, как моя хрень могла туда попасть, я не знаю, как член этого парня оказался у меня в фургоне…
– Крейг, извини, я, наверное, ослышалась, пожалуйста, скажи мне, что ты говоришь что-то о членстве в партии…
Ну конечно, он просто не мог не поехать туда и не сдать там свой чертов ДНК, да?! Вот ему обязательно надо было взять и оказаться в этой долбаной полицейской базе данных! Ведь никак нельзя было исхитриться и не РАЗРУШИТЬ ВСЁ! Ну что ж, значит, мне придется смириться. Смириться и откатиться обратно к Плану А – то есть заставить его платить.
– Они обнаружили член этого парня из канала у меня в фургоне. В пакете. У меня, бля, в ящике с инструментами. В том, которым я не пользовался с тех пор, как мне достался набор твоего отца. Меня подставили. Ты же мне веришь, правда? Я. Этого. Не. Делал. Я на такое просто не способен.
– Какая мерзость, – проговорила я, едва не задохнувшись. – Кому могло прийти в голову отрезать человеку… пенис?! О каком ДНК ты говоришь? Волосы? Кожа?
– Сперма.
– Сперма? – переспросила я. – Ту женщину из каменоломни… изнасиловали.
– Я в жизни не видел этой женщины! Я к ней не прикасался. Рианнон, любимая, прошу тебя, поверь мне, ты всё, что у меня есть. Ты должна мне верить, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Он вел себя как ребенок. Я никогда в жизни не слышала, чтобы он так горько плакал.
– Ладно, – сказала я. – Ладно. Допустим, кто-то тебя подставляет. Допустим, кто-то подложил это тебе в фургон, но… кто? Зачем?
Мне слышно было, как он дышит.
– Я понимаю, это прозвучит ужасно, но… несколько месяцев назад я загрузил одно приложение. Я с его помощью общался. С людьми.
– С женщинами?
– Да. Я клянусь, все – совершеннолетние. Я проверял. Я понимаю, что из-за этого можно подумать, что я какой-то извращенец, но очень многие парни это делают. Найджел. И Стив тоже. Мы там просто… ну, фотографии смотрим и все такое. Просто развлекаемся. Но полиция каким-то образом это взломала, и теперь у них есть записи разговоров, которые я якобы вел со всеми этими парнями. Назначал свидания в отелях… обменивался с ними фотографиями…
– О боже.
– Фотографии, которые я отправлял женщинам… В общем, они это так развернули, как будто я вел тайную гомосексуальную жизнь, в которой типа выходил из дома и… убивал парней и… дрочил над их трупами. Я тебе клянусь. Клянусь жизнью своих родителей. Жизнью нашего ребенка, Ри, я не гей. И я клянусь чем угодно, что я никого не…
– Ладно, ладно, успокойся. То есть ты встречался с этими парнями, и один из них тебя подставил?
– Нет, я ни с кем не встречался! Я никогда не встречался ни с одним из онлайн-знакомых. И я к тому же не гей. Я в чатах разговаривал только с женщинами. Но кто-то представил это так, как будто я гей. Кто-то, у кого был доступ к моему… к моей…
– Я надеюсь, ты хотя бы меня ни в чем не обвиняешь.
– Нет, конечно. – Он утих. И наконец вынужден был это произнести: – Лана.
– Лана Раунтри? Из «Газетт»?
– Я с ней какое-то время встречался, после Рождества. Я бросил ее, как только узнал о ребенке, честное слово. Хотел тебе рассказать, но побоялся. Когда я стал от нее отстраняться, она прямо взбесилась. Начала говорить, что убьет себя или что похуже. Что причинит вред тебе.
– Понятно.
– На прошлой неделе, когда я сказал, что мне нужно поехать и исправить протечку в ванной у той женщины, на самом деле это была Лана, она грозилась перерезать себе вены. Она уже раньше это делала, у нее там все в шрамах. Господи, она не в себе, просто больная.
– Ага, с женщинами такое случается, когда кто-то прожует их сердце, а потом высрет.
– Она меня не любила. Это было просто увлечение, вот и все.
– Ты в нее кончал?
На линии повисла тишина.
– Ты в нее кончал? – повторила я.
– Да, – ответил он.
– Сколько раз?
– Несколько.
– То есть ты хочешь мне сказать, что беззащитная женщина, с которой у тебя была интрижка, отрезает член какому-то непонятному типу, прячет его у тебя в фургоне, потом выскребает твою сперму из своей вагины, сохраняет ее, убивает женщину и еще одного мужчину и оставляет твою сперму на местах преступления? И все только для того, чтобы ты ее не бросил?
– Я понимаю, что звучит не слишком правдоподобно, но…
– Ага, чуть-чуть странненько звучит.
– Но больше это никак не могло произойти. Она меня ненавидит. По-настоящему, всей душой. Я думаю, это она убила всех этих людей и теперь пытается меня подставить. Малыш, я знаю, что причинил тебе боль, но я клянусь, что никого не убивал. Ты должна с ней поговорить, Ри. Заставить ее пойти в полицию и признаться в том, что она сделала. И снять с меня ложные обвинения. Я не знаю, как далеко все это может зайти, но я не хочу здесь находиться. Я не хочу в тюрьму. Мне нужна твоя помощь.
– Я знаю Лану, Крейг. Она этого не сделает. Ведь это твое ДНК нашли там, где были совершены убийства, а не ее. Правильно?
– НЕТ! Рианнон, нет! Я не хочу, чтобы ты так думала! – Голос у него сорвался и стал неожиданно писклявым. – Я не убийца! Я знаю, что вел себя как говно и был хреновым бойфрендом, но я не убийца, Ри, любимая!
– Тебе хотят предъявить обвинения?
– Я не знаю. Я звонил отцу. Он сказал, что, если это произойдет, он достанет мне хорошего адвоката, из той конторы, где ему помогали получить компенсацию за позвоночник. Я уже все обдумал: я продам квартиру, чтобы оплатить расходы, и мы переберемся к родителям, пока все уладится. Отец сказал, что они возражать не будут. Меня планируют привезти на следующей неделе на рассмотрение дела. Маме он пока не говорил. Она этого просто не вынесет, просто не вынесет.
Вот в эту-то минуту и рухнуло, с грохотом рассыпавшись у меня под ногами, то, что еще оставалось от моего мира.
– Подожди, что значит, продашь квартиру? А как же наш переезд в Уэльс? Как же Медовый коттедж?
– Ох, малыш, это все теперь пустые мечты. Теперь наша жизнь изменится. При таком раскладе мне придется продать квартиру, чтобы платить за долбаных адвокатов.
– Нет-нет, так нельзя. Мы должны уехать. Ведь мы уже почти договорились, Крейг. Ты ведь обещал об этом подумать. Мы должны были все обсудить, когда ты вернешься.
– Ну ведь это же было до того, как все произошло. Малыш, спустись на землю, все это больше не имеет никакого значения.
И вот – плюх! – моя мечта уплыла по реке на закат, как ей и было суждено с самого начала.
А ведь у него был шанс спастись. За последние несколько недель я прониклась к нему теплотой. Я думала, теперь все изменится. Сначала у меня случилось озарение по поводу Уэсли Парсонса, потом мы узнали о Рисовом Зернышке и стали разговаривать о возможности покупки Медового коттеджа, и я подумала, что перед нами открывается новая страница и впереди проглядывает светлое новое будущее.
А теперь мы снова оказались на той, предыдущей, странице. И тут меня волной холодного пота накрыло страшное озарение.
– Они теперь придут к нам с обыском, да? – спросила я.
– Да, но…
– Когда они придут?
– Слушай, не переживай из-за травы. Это уже не имеет значения.
Я переживала не из-за травы. Я переживала из-за Эй Джея.
– Мне надо идти.
– Нет, Рианнон, не бросай трубку. Рианнон, пожалуйста, пожалуйста!
Из трубки все еще доносились его умоляющие «пожалуйста», но я нажала на кнопку «отбой» и совсем выключила телефон.
И только теперь меня вдруг осенило: а что, если я и в самом деле люблю Крейга? Иначе с чего бы мне идти на такие ухищрения, чтобы причинить ему боль? Так стараться его уничтожить? Ведь если ты кого-нибудь просто терпишь, на такое вряд ли пойдешь, правда? Может, именно это и есть любовь? То, что заставляет убийцу убивать? И убивать необыкновенно.
В голове опять раздались слова проклятой гадалки.
Вы не очень хорошо уживаетесь с другими. Вы останетесь одна. Рядом с вами никого не будет.
Я направилась к нашему шале – за пальто. Становилось прохладно.
На море поднялся ветер, и только несколько человек были точками рассыпаны по пляжу – пили пиво из бутылок и курили. Ветер швырял мне в рот песок, а в глаза – соль. На волнорезе лежала оброненная кем-то детская пустышка.
Мадам Гвен как раз складывала рекламный стенд, стоящий перед лавкой, и затаскивала его внутрь. Я некоторое время наблюдала за ней, стоя в тени разноцветных пляжных домиков. Пустышка затрепыхалась на ветру и перевернулась. На ней была нарисована коричневая собачка, которая говорила «Гав!».
Я перешла через дорогу.
– Здравствуйте еще раз, – сказала я. – Разрешите мне зайти на минутку? Я ненадолго, честное слово.
– Нет, нет, вам сюда нельзя. Уходите…
Стеклянное орудие убийства прекрасно тем, что, если бросить его в море, никто и никогда его не найдет. Конечно, чем именно был убит человек, догадаться будет несложно – чего ж тут непонятного, ведь подставка на курьих ножках обнаружится на столе пустой, без хрустального шара, – но зато они не будут знать, куда этот шар подевался и кто этим шаром расколол человеку череп. Никому ведь не придет в голову подозревать улыбчивую и счастливую будущую мамочку в красной летней блузке-размахайке и белых бриджах, которая идет по пристани летним вечером, чтобы присоединиться к подружкам.
Ведь женщина не способна на подобные зверства. Ведь женщина не станет отрезать мужчине член и прятать его в кузове фургона своего парня. Когда мы узнали про ребенка, я вообще-то собиралась его оттуда убрать.
Я забыла.
Еще вчера мир был розового цвета. Еще вчера я наконец-то точно знала, чего хочу. Еще вчера на свете были только я, Крейг, Дзынь и Рисовое Зернышко, передо мной расстилалась карта моей будущей жизни, и казалось, что ни Прайори-Гарденз, ни Мужика из Канала, ни Мужика из Парка, ни Джулии, ни всех остальных – вообще никогда не существовало. Да, признаюсь, вначале я действительно хотела подставить Крейга и повесить на него все эти смерти – ну просто потому, что он меня взбесил. Когда же туман ярости рассеялся и мы узнали, что скоро у нас появится Рисовое Зернышко, я почувствовала, что все еще может измениться. Он хотел, чтобы я была с ним. Чтобы мы с ним были. Я хотела исправиться. Я так хорошо представляла себе, как мы заживем все вместе – я, он, Дзынь и Рисовое Зернышко – в Медовом коттедже. Я даже почти слышала, как курицы кудахчут в сарае. Почти ощущала аромат благородных желтых роз у нас в саду. Я поймала Счастье. И Счастье оказалось моей погибелью. А ведь я говорила. Счастье – это не для меня.
Я увидела ребенка… Он был в крови.
Она имела в виду кровь, которую я уже пролила или которую еще пролью? Что это за ребенок, она говорить отказалась. Не сказала, был ли это один из детей в Прайори-Гарденз, или ребенок Анни – Сэм, или мой ребенок, Рисовое Зернышко. Просто ни за что не желала говорить. Вот я и пробила ей череп. Ударила раз, она упала, закрылась руками, а я всё била и била.
Не может быть, чтобы она это имела в виду. Этого уж точно не будет. Я знаю наверняка. Я знаю, что даже в самые свои ужасные моменты, когда я буквально взрываюсь от ярости, ребенка я убить не способна. Вот для Дзынь я ведь хорошая «мама». Я ни разу не причинила ей боли, она мой малыш.
Правда, Дзынь – собака. А ребенок – человек. И людей я убила уже больше, чем следовало бы.
– А, вот ты где, – раздался голос.
Я была в бассейне, полностью одетая, и смывала с ладоней оставшиеся следы крови мадам Гвен.
– Захотелось искупаться, – сказала я, стуча зубами от холода. – Присоединишься?
– Чего-чего тебе захотелось? – он рассмеялся и отхлебнул из пивной банки. – Ну ты, конечно, совсем двинутая.
– Мне это многие говорят.
Он ухмыльнулся, стянул майку и, как ребенок, бомбочкой нырнул в воду.
Скоро мы уже целовались, и он взял меня на руки и прижал к себе.
А потом мы пришли в шале, насквозь мокрые, и он глубоко проникал в меня на моем скрипучем матрасе. Тринадцатое место я пропустила и теперь шла под номером девятнадцать – смешно, именно столько мне было лет, когда я впервые убила.
Было весело. И быстро. Скорее всего, я теперь подцепила какую-нибудь болезнь. Но я и раньше-то здоровьем не блистала.
Мы оделись, высушили волосы и пошли в обнимку в Клубный Хаб, где терлись друг о друга под ушедробительный мэш-ап из евротехно и Arctic Monkeys, пока в глазах не потемнело от созвездия мигающих огней. Я хохотала, и он меня целовал. Мы во все горло подпевали знакомым песням. К нам подтанцевали ЛОКНО и оттеснили его от меня. Пидж вручила мне мою сумочку, за которой она присматривала с тех пор, как я пошла ответить на звонок.
– Ну наконец-то! Мы тут изволновались. Все в порядке?
Я кивнула и обняла ее.
– Да, все хорошо. Стало немного не по себе, но сейчас уже все прошло.
– Почему ты мокрая?
– Мы с Элфи искупались.
Последовал рев восторженных возгласов и щипаний. Люсиль похлопала меня по животу и поцеловала в щеку. Мел сжала в потных синтетических объятьях, намотала мне на шею свое изрядно облысевшее боа и сказала, что любит меня. Мы все взялись под руки и пустились в импровизированный канкан. И безумные огни плясали по нашим присыпанным блестками декольте и сияющим лицам.
На смену красным огням приходили белые, потом опять зажигались красные и снова белые. Огни мигали и ослепляли. Воздух все больше разогревался, пока на коже у меня не выступил пот. Подруги танцевали со мной рядом, разгоряченные, сверкающие и счастливые. Мы все выглядели классно на этом танцполе. А музыка становилась все громче и громче и скоро превратилась в сплошной гул. Пока мы танцуем, никто не увидит кровь у меня под ногтями. Пока звучит музыка, все будет хорошо.
Думать о том, что произойдет, когда она смолкнет, я не решалась.