Повсюду дикие гиацинты, и на улице стало гораздо теплее, а это означает, что большинство моих коллег переключились на свободную одежду и шлепанцы. У меня к шлепанцам четыре ОГРОМНЫХ вопроса.

1. Мы не в Льорет-де-Мар, а в редакции маленькой захолустной газеты в Уэст-Кантри, и большую часть времени начальство не разрешает нам включать отопление, так что тут у нас страшный дубак.

2. Лень: шлепанцы делают человека ленивым. Не просите меня дать этому научное объяснение, просто поверьте, это действительно так. Когда на тебе плоские тапки, которые шлепают при ходьбе, – все, теперь ты пальцем о палец не ударишь.

3. Шум: хлоп-хлоп-хлоп – это я раздаю оплеухи каждому, кто носит шлепанцы.

4. Вид: я не люблю ноги. Любые. Когда человек извлекает из закромов свои шлепанцы, он заодно выставляет напоказ и пару человеческих копыт, которые примерно год не видели солнечного света, и теперь я вынуждена смотреть на эти уродливые пожелтевшие облезлые прелые конечности, которые кто-то счел достойными того, чтобы предъявить их миру.

Грудь продолжает болеть, и я не могу лежать на животе, а это, между прочим, одна из любимейших моих вещей в жизни. Купила еще один тест на беременность, но боюсь его использовать – а вдруг на этот раз он и в самом деле положительный? Господи, ну я ведь принимаю таблетки, разве они не должны давать стопроцентной гарантии?

А, ну ок, загуглила. Гарантия только 99-процентная. Класс, спасибо.

Если я действительно залетела, то это конец, я правильно понимаю? Я тогда становлюсь законченной ЛОКНО и вступаю в ряды крупного отряда измочаленных самок с отвисшим выменем, которые толкают перед собой коляску размером с небольшой автомобиль, орут на своих детей, притворяются, будто им по кайфу ходить на детские площадки и уроки плавания «Дельфинята», и без конца соревнуются в том, насколько тяжело у них проходит ветрянка и сколько раз пришлось встать за ночь. Квартиру придется сделать детоупорной, избавиться от болтающихся шнурков жалюзи, а еще сделать детоупорными шкафы и переставить повыше хлорку, и аааааааагггггггхххххх…

Нет, ни за что. Никакого Малютки Крианнона. Не. Будет.

Погодите-ка: я, твою-налево, серийная убийца или кто? Ну так я возьму и избавлюсь от него. Увеличу потребление джина и стану чаще принимать горячую ванну. Или пойду к врачу и закажу себе аборт. Раз – и огонь погас! Чего я вообще распаниковалась? Нет, я не распаниковалась, я в бешенстве. Гребаная таблетка должна была сработать. Может, она все-таки сработала? Может, я зря бешусь?

Не в первый раз ведь такое.

Дэйзи Чан угостила меня обедом. Пицца в «Ла Вела» в бухте, почти у самой воды. Блузка на ней сегодня была просто запредельно оскорбительная: какая-то черная тесная штучка с бриллиантовым блеском – как будто Дэйзи упала в ней в алмазную шахту. Я узнала, что у нее есть муж, которого недавно назначили менеджером в крупной сети, торгующей телефонами. У них двое детей – не запомнила, как зовут, – и между этими двумя у Дэйзи было несколько выкидышей.

Quid Pro Quo – теперь мне пришлось рассказать ей о себе. В конце концов, она ведь журналистка, и мне бы вряд ли удалось отделаться отмазкой вроде: «Ой, я живу с Крейгом, и у нас собака». Она хотела грязных подробностей. Хотела узнать про Прайори-Гарденз и про годы моей славы, хотела узнать причину, по которой в редакции «Газетт» хранится подробное досье на моего папу, – в общем, она хотела узнать всё.

– Как у тебя лицо сегодня?

– А, нормально, спасибо. Мазь с арникой – магия.

– Да, мне многие говорили. Так ты, значит, всегда здесь жила или?..

– Нет, мы жили в Бристоле и только через пару лет после Прайори-Гарденз переехали. Мама умерла, когда я еще в школе училась, а папа прожил в доме чуть ли не до последнего своего дня.

– А, понятно.

– Теперь мы с сестрой этот дом продаем. Я вот на днях начала изучать законы о налоге на наследство. Боже, представляю себе, как она взбесится, когда узнает, сколько нам предстоит отстегнуть.

– Как вообще семья может уцелеть после такого? Я про Прайори-Гарденз.

– Никак, – пожала я плечами. – Наша потихоньку разрушилась. Мама с папой какое-то время наслаждались славой, заработали нехреновую кучу бабла на публичных выступлениях. На всяких телешоу. Благотворительных мероприятиях в пользу детей с черепно-мозговыми травмами. Я сама не помню, как ходила туда, но видела на YouTube видео – и да, меня туда тоже приглашали.

– Я помню, как ты выступала на «Шоу Эллен Дедженерес».

– Ага. В основном говорила мама, но мне надарили подарков, и я познакомилась с Райаном Гослингом, так что было круто.

– Ты говорила, вы с сестрой продаете родительский дом?

– Да. Они оба уже умерли – сначала мама, а потом папа, летом будет два года, как его не стало, – ну и мы решили, что пора от дома избавляться. Сестра хочет свою долю.

В этот момент женщина за столом напротив зашлась в приступе кашля, потому что у нее «запершило в горле». Мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не подойти к ней и не помочь, придушив к чертовой матери. Ненавижу, когда меня перебивают.

Дэйзи отхлебнула колу.

– Я тут вчера просматривала старые дела – совершенно по другому поводу – и случайно наткнулась на папку, посвященную твоему папе, Томми.

– А, ну, значит, теперь ты все о нем знаешь.

– Нет, я не читала. Пока. Но вдруг подумала…

У меня было хорошее настроение, и я решила ее выручить.

– До того, как стать строителем, он сражался за наше графство и был довольно известной фигурой в здешних краях.

– Он был военным?

– Нет, боксером. В среднем весе. Не мог ни в местный паб войти, ни в супермаркет, чтобы кто-нибудь его не окликнул или не подошел пожать руку.

– Ого! То есть он у тебя был героем!

Я кивнула.

– После Прайори-Гарденз он сильно изменился. Чуть что – ввязывался в драку. Винил себя в том, что произошло, потому что это он меня в тот день отвел в сад.

– Бедняга. А за что его посадили?

– Ты же видела его файл. Наверняка знаешь.

Где-то в ресторане заплакал ребенок.

Дэйзи посмотрела на часы – часы были хорошие, из розового золота с кристаллами на циферблате.

– Наверное, пора возвращаться.

– Однажды он забрал меня из школы, – начала я. – Сколько мне тогда было, не знаю, но я уже опять ходила, значит, наверное, лет девять или десять, но говорила я по-прежнему не очень. Папа сказал, что нам нужно кое-куда заехать по дороге домой и, если я буду хорошо себя вести, он мне купит мороженое. Мы припарковались в каком-то переулочке, и он велел мне ждать в машине. Я посмотрела ему вслед и увидела, как он вошел через заднюю дверь в дом из красного кирпича.

– Любовница?

Я засмеялась. Плачущего младенца трясли и подбрасывали.

– Нет, не любовница. Он все никак не возвращался, и я пошла посмотреть, куда он пропал. Задняя дверь была не заперта, я ее открыла и попала в кухню, и там был слышен такой звук… Звук, как будто кого-то хлещут – чем-то вроде плетки. Я вошла в помещение типа гостиной-столовой и в дальнем ее конце увидела мужчину, привязанного к стулу. Четверо других мужчин – или, может, пятеро – стояли вокруг и по очереди его били. Выкалывали глаза. Колотили по ногам – я слышала, как кость у него хрустнула, будто толстая ветка. У одного из них в руках были плоскогубцы, и он выдергивал этому типу зубы. Я тогда впервые в жизни услышала слово на букву П.

– О боже, – ахнула она и нахмурилась. – Слово на букву П?

– Педофил, – пояснила я. – До этого я не знала, что такое вообще бывает. Они все повторяли: «Грязный педофил. А ну, педофил, получай». Я узнала одного из мужчин – он принадлежал к тому же боксерскому клубу, что и папа, а я иногда ходила туда тренироваться с мальчиками младшей группы. Помогало выплескивать агрессию, после Прайори-Гарденз у меня с этим были большие проблемы. Ну, в общем, папа меня увидел, я развернулась и побежала обратно к машине. Села на пассажирское сиденье и стала ждать – и тряслась от страха, что он на меня разозлится. Минут через пять он вернулся, сел на водительское сиденье и просто посмотрел на меня. Я помню, у него был пот на верхней губе и зрачки стали огромными.

Дэйзи смотрела на меня едва дыша:

– И что он сказал? – с трудом проговорила она.

– Только спросил, что именно я видела. Папа был единственным, кому удавалось вытянуть из меня хоть слово. Я спросила, почему они били этого человека, и он сказал, что у них у всех есть дети моего возраста, а этот человек причиняет детям вред. Он попросил меня никому не рассказывать о том, что я видела, – хотя я и не могла толком ничего рассказать, – и добавил, что доверяет мне. Это было для меня очень важно. То, что я заслужила его доверие. Я из-за этого сама себя почувствовала сильной.

Я опустила ту часть истории, где я спросила у папы, нельзя ли мне посмотреть на тело этого человека, пока он там лежит и умирает. И еще не стала рассказывать, что папа в тот день предстал передо мной в совершенно новом свете – будто превратился в волшебника. Я только-только начинала выстраивать в глазах Дэйзи мост через реку своей странности и боялась, что полный рассказ без опущений вышибет из моего моста сразу несколько досок.

– Представляю, какое это было для тебя потрясение…

– Да не то чтобы, – сказала я, но тут же спохватилась, что, конечно, будь я нормальным ребенком, это должно было сильно меня впечатлить. – Но вообще да, я почти каждую ночь писала в постель. И кошмары снились – все как положено.

– Бедненькая. Получается, ты стала свидетельницей того самого преступления, за которое его посадили? – спросила она.

– Нет. Взяли его за избиение другого типа, через несколько лет.

– То есть он делал это регулярно?

– Да. Они называли это «прислать ребят». Если в районе появлялся кто-то, кого требовалось хорошенько отделать или предупредить, «присылали ребят». Никто об этом не говорил, но все всё понимали. Полиция пыталась повесить на него пропажу еще троих человек, все трое – с судимостью за преступления на сексуальной почве, но у них не было доказательств. И свидетелей – тоже. Папа был очень осторожен. Поэтому отсидел только четыре года, а двое его товарищей получили пожизненное.

– Думаешь, ему случалось и убивать?

Я пожала плечами. Перед глазами, будто вспышка молнии, мелькнула картинка потного папиного лица, когда он сбрасывал Пита Макмэхона в яму. Вид папиных рук, обхвативших шею типу на товарном складе. То, как он с грохотом опускает ногу парню на голову в темном переулке.

– Понятия не имею.

Я улыбнулась и с шумом втянула в себя банановый коктейль.

По дороге обратно в редакцию я сообразила, к чему она клонит со всеми этими вопросами про папу.

– Дэйзи, если ты думаешь, что Жнец – это один из папиных друзей, то могу тебя заверить: ты не там копаешь.

– Просто мне это пришло в голову, когда я увидела его досье. Одну из тех старых жертв – насильника по имени Лайл Девани – сбросили в карьер. Точь-в-точь как Джулию Киднер. И как мужчин из синего фургона.

– Папин знакомый, который работал на каменоломне, теперь сидит в тюрьме. Вообще, большинство из них до сих пор сидят. Папу отпустили только из-за того, что он был при смерти.

– Крейг ведь работал у твоего папы, да?

– Да. Но он обо всем этом ничего не знает. И – да, пока тебе не рассказал кто-нибудь еще: перед тем как устроиться к папе, он год проработал в каменоломне, но могу поклясться чем угодно: Крейг никакой не благородный мститель. Это не в его духе.

– Прости, пожалуйста, у меня просто мозг иногда заносит на поворотах. Ведь это такой интересный случай, правда? Я даже по ночам не сплю – все о нем думаю.

Дэйзи следует отдать должное: лично мне работа никогда не мешает спать по ночам. Возможно, она все-таки заслуженно получила место младшего репортера.

Когда с этим мы разобрались, разговор перешел на менее серьезные темы: как вообще дела, насколько она влюблена в свою работу, в каком восторге ее дети от школы, как в меня втюрился Эй Джей и как мы с ним подкалываем Лайнуса. Оказывается, Лайнус на том краю офиса в последнее время ведет себя тише, чем обычно, и Дэйзи подозревала, что это из-за нас. Господи, вот ведь она проницательная! Я-то думала, что мы действуем осторожно и незаметно, а она, оказывается, нас раскусила еще на синей гигиеничке.

Мы проходили мимо обувного, и тут я увидела ее: нам навстречу шла бабенка с желтым шарфиком – героиня ночи Насильников на Синем Фургоне. Правда, желтого шарфика на этот раз на ней не было. Была персиковая кофта и серая юбка, и белая сумочка висела на плече. При взгляде на нее у меня сдавило грудь. В том, что это она, не было ни малейшего сомнения, хотя выглядела она теперь совсем иначе, чем во время нашей прошлой встречи, когда лицо у нее было перемазано тушью для ресниц, волосы торчали в стороны словно ветки и одежда была разорвана. Выглядела она на все сто: волосы классно уложены, походка решительная. Она увидела меня, я увидела ее, но ни одна из нас не произнесла ни слова. Когда она прошла, я позволила себе оглянуться и посмотреть ей вслед. Она позволила себе то же самое.

Ни одна из нас не произнесла ни слова.

И у полиции по-прежнему ни одного свидетеля. За исключением коровы-лазутчика, конечно.

Ура-ура! По крайней мере, пока.

Примерно в три часа дня Лайнус Сиксгилл выпрыгнул из-за стола в приступе натуральной истерики: у него в бутерброде обнаружился таракан. Эй Джей подмигнул мне, и Клавдия это заметила. Ясное дело, когда около четырех я вышла из туалета, она поджидала меня под дверью. Я только что сделала второй тест на беременность – результат опять отрицательный. Ну и, видимо, до нее донеслось пение ангелов, звучащее у меня в голове.

– Рианнон, можно тебя на два слова?

Не знаю, как мне это удалось, но я вдруг заплакала – прямо там, в коридоре у выхода из туалета, под шум еще работающей внутри сушилки для рук и на глазах у протискивающейся мимо нас Кристи из отдела продаж со словами «ой, щас умру, пустите пописать».

– Господи, ну что ты, – приговаривала Клавдия, ведя меня по коридору и вверх по лестнице в направлении переговорной Б. Графин по-прежнему стоял в центре стола, все с той же пыльной пленкой на поверхности воды, но теперь рядом с графином была еще и тарелочка бисквитных пирожных и шоколадных пальчиков, которые кто-то захватал своими пальцами.

– Что случилось? – спросила она, разворачивая меня к себе лицом и стискивая мне плечи. Но мне даже говорить ничего не пришлось. Она сама догадалась. Или, скорее, решила, что догадалась. – Опять одна полоска? О, дорогуша, я так тебе сочувствую.

И она меня обняла. Обняла, реально! Ведьма со вздутыми венами на щиколотках и невыветриваемым запахом кофе изо рта, которая называет меня ненормальной и каждый месяц заставляет готовить долбаный обзор рынка, обняла меня так крепко, как меня никто еще никогда не обнимал, и принялась гладить по голове и плакать со мной вместе.

– Я прекрасно знаю, каково тебе сейчас.

Она отстранилась, бережно поддерживая мне голову, как будто я цветок, который она только что понюхала.

– Все получится, вот увидишь, – сказала она. – Только надо верить. У тебя еще куча времени на то, чтобы забеременеть.

Я кивнула и еще раз шмыгнула, а она прижала меня к груди и стала укачивать. Я почувствовала, как мне на макушку капают слезы.

– Как бы я хотела забрать себе твою боль. Бедная девочка. Крейг тоже расстроен?

Я кивнула.

– Ну конечно, конечно. Ш-ш-ш.

Она говорила все, что положено, и вела себя как идеальная понимающая мать, которая нужна любому ребенку. Вот только ребенка у нее не было. Даже я понимала, что это несправедливо.

От души нашмыгавшись, утерев слезы и неловко поболтав за чашкой мятного чая на кухне, откуда она для этого всех разогнала, мы обе вернулись к работе, и она даже дала мне несколько классных заданий: продолжение истории про наркозахват в магазине «Оторвись» и интервью с владельцем нового местного секс-шопа «Ах, шалун». И даже похвалила меня за то, что получилось. Сказала: «Молодец, дорогуша».

Мне не было так приятно на работе с того дня, когда Рон зацепился ногой за сумочку Клавдии и протаранил головой дверь к себе в кабинет.