Я вынырнула из праздничной кутерьмы и отправилась в дамскую комнату, которую приметила по дороге.

Я люблю совать нос в чужие туалеты и ванные – а вы нет? Только там можно не опасаться – и обоснованно – камер наблюдения, а некоторые санузлы могут много чего рассказать.

К несчастью, этот был не из их числа: просто типичный туалет для гостей, с раковиной и унитазом (и биде, представляете!). Тут не было шкафчика для лекарств, в котором можно порыться в поисках рецептурных препаратов, никакого специфического содержимого, по которому можно угадать гигиенические ритуалы хозяев (в отличие от ванных наверху). Мне даже некуда было поставить бокал, так что я опустошила его единым духом, глядя на себя в зеркало.

Я выглядела устало. Кожа вокруг ноздрей шелушилась, как всегда зимой, из-за пересушенного горячего воздуха в помещениях. Я поставила бокал на пол и выдавила немного увлажняющего крема из дозатора на стойке, где также лежали изысканные полотенца для рук из махровой ткани, скрученные, как обеденные салфетки. Крем, конечно же, предназначался для рук, но когда соперничаешь с двадцатилетней секретаршей с кожей, как цветочный лепесток, будешь пользоваться всем, что попадет под руку.

Соперничаю? За какой приз? Внимание Телохранителя? Да не бывать такому, напомнила я сама себе и приложила указательный палец между носом и верхней губой. Я стала так делать, когда мне исполнилось двенадцать, и я регулярно впадала в отчаяние, видя, насколько мое лицо напоминало карнавальную маску с очками, большим носом и усами. Честно, я не уверена, повторяю ли я этот жест до сих пор в знак того, как далеко я шагнула, или напротив, потому что спустя четверть века ненавижу собственную внешность с неизменной силой. В любом случае, такое повторяется каждый раз, когда я смотрю на себя в зеркало.

Я выключила свет и вышла из туалета.

* * *

– Это неприемлемо.

Я застыла в дверях как вкопанная – голос доносился справа, резкий и поэтому отчетливо слышимый. Без сомнения, он принадлежал Еве Тёрнер, недостижимо прекрасной в своей юности. Вокруг никого не было видно, поэтому я бессовестным образом задержалась, чтобы послушать еще.

– Доктор Ислингтон, я понимаю, что такое завал дел, именно поэтому я в третий раз спрашиваю вас, что мы можем сделать, чтобы оказаться в приоритете?

На эти слова последовала явно негативная реакция, поскольку примерно в течение минуты Ева несколько раз произносила «доктор», похоже, пытаясь прервать возмущенную тираду. По прошествии этой минуты она издала длинный измученный вопль, словно Чарли Браун[23], упустивший мяч, и выскочила в коридор.

– О, привет.

– Привет, – безмятежно откликнулась я.

– Прошу прощения, если до вас долетел мой вопль Тарзана.

– Я бы сказала, что это вопль человека, который устал биться в глухую стену.

Ева улыбнулась – не той тонкой приветственной улыбкой, с которой она встретила нас на входе в здание, – на этот раз она сделала это искренне и широко, и внезапно я представила ее девчонкой с хвостиками, грязной мордашкой и зелеными от травы коленками. В конце концов, не так давно она стала взрослой.

И еще я поняла, что она не просто устала, а измотана до предела.

– Что случилось? – поинтересовалась я. – Могу ли я чем-то помочь?

Признаюсь чистосердечно – во мне говорило выпитое вино. Обычно я не бросаюсь подобными предложениями, и, судя по тому, как Ева расправила плечи, она уже была готова решительно мне отказать – и вдруг замерла, обдумывая мои слова.

– А знаете что – наверное, можете. Только пообещайте остановить меня, если я зарвусь.

– С этим у меня никогда проблем не было, – заверила ее я.

Ева снова улыбнулась и жестом предложила мне пройти с ней в комнату, из которой она только что вышла. Как всегда, будучи под влиянием алкоголя, я поразилась, насколько это легко – сходиться с людьми. Очевидно, всего-то и нужно, что быть… доброй и милой? Дружелюбной? Почему я не поступала так чаще?

Мы оказались в огромной кладовой. По левую сторону от меня выстроились контейнеры для овощей с несколькими сортами картофеля, мелкими кривыми луковицами – я решила, что это лук-шалот, – морковью всех цветов радуги в пучках. В углу размещались запасы макаронных изделий и крупы, а по правую сторону на полках из грубых досок выстроились сотни банок с консервами. Освещение здесь было приглушенным, а воздух прохладным – как я поняла, ради сохранности продуктов. Бетонная лестница посередине комнаты вела, должно быть, в винный погреб, а в противоположной стене виднелась дверь, ведущая на кухню, и из-под нее просачивался свет, позволявший разглядеть все помещение.

– Это я не ради того, чтобы напугать вас, – поспешила успокоить меня Ева, – просто уединиться можно только тут и еще в паре комнат.

– Мне тут очень нравится, – промолвила я: после залитых светом просторов Дворца, где ты все время находился словно на огромной сцене, я была рада очутиться в подобном чудесном закутке. – От Приемной… совсем другое ощущение.

– Ненавижу это место, жду не дождусь, чтобы уехать отсюда. – Ева вздрогнула и охватила себе тонкими руками. – Это все какой-то бесконечный кошмар.

– Я даже не буду вас уверять, что представляю, каково это.

– Не знаю, как у Вальтера хватает сил что-то делать. Он и так переживал из-за финансирования, а ведь он занимается очень важным проектом. Вы слышали о нем?

– М-м-м… что-то связанное с регенерацией кожи, так?

Она кивнула.

– Его технология изменит жизни многих людей: детей, которые родились с деформацией лица, обгоревших людей, пациентов с раком кожи. Мне кажется, люди не понимают, что Вальтер изменит весь мир. И моей обязанностью является позаботиться, чтобы вокруг него все работало как часы. Но сейчас… сейчас везде царит бардак.

В ее голосе я отчетливо слышала преданность своему делу, ощущала ее энтузиазм. Она явно была великолепной помощницей – но только ли помощницей? Конечно же, личная помощница, которая влюбляется в своего босса – это ужасное клише. Но как любое клише, оно появилось не на пустом месте.

– Так что вы знаете о судмедэкспертах из Мэна? – Должно быть, на моем лице отразилась такая озадаченность, что Ева снова улыбнулась, прежде чем продолжить: – Очевидно, столько же, сколько и я. Не волнуйтесь, я просто подумала, вдруг вам в какой-то момент приходилось иметь с ними дело. Возможно, когда ваша начальница была еще сенатором. Хотя, подозреваю, это было довольно давно, а вы были слишком молоды, чтобы работать на нее, верно?

Она решила, что я – еще одна помощница Дороти, и я не могла разубедить ее по двум причинам: во-первых, соглашение о неразглашении запрещало мне сообщать кому бы то ни было суть моих обязанностей; во-вторых, если Ева продолжала бы считать нас коллегами, я получила бы куда больше шансов раздобыть какие угодно сведения. Внезапно я поняла, что помещение, где мы находились, представляет собой прекрасную декорацию к нашему разговору – две служанки из простонародья шушукаются в буфетной, обсуждая своих великосветских хозяев.

– Я поступила к ней на работу совсем недавно, – пояснила я. – А вы?

– Я здесь уже десять месяцев. Вернее, не здесь, слава богу, у меня жилье в Портленде, там находится офис Вальтера.

– А вы сами родились в Мэне?

Она красноречиво посмотрела на меня – Мэн не может похвастать особым расовым разнообразием, и на фоне белого населения темнокожая Ева бросалась в глаза.

– Я выросла в Мичигане, но учиться приехала в колледж Боудин. На Вальтера я начала работать еще на четвертом курсе.

Таким образом, ей исполнилось двадцать два или около того. Я понимала, что она молода – но не настолько.

– Вообще-то мне очень нравится в Портленде. – Ева оглядела кладовку. – И честно говоря, жду не дождусь, когда туда вернусь. Наверное, это очень красивый дом, но в нем нет души.

– Понимаю, что вы хотите сказать, – согласилась я. – Так а что за история с судмедэкспертами? Это с одним из них вы сейчас говорили?

Она кивнула.

– Его зовут Натан Ислингтон, он доктор медицины, но в данном случае вернее сказать «доктор мудак». Он приехал и забрал тело в… – Она осеклась. – Если не хотите, я не буду рассказывать. Это нудная и мерзкая история.

– Да вы шутите? Я сгорю со стыда, если признаюсь, сколько свободного времени потратила, залипая во всякие криминальные сводки. А нудными и мерзкими историями я зарабатываю себе на жизнь.

– Что ж, тогда дело было так: он приехал днем во вторник, забрал тело Вивиан, и поскольку смерть наступила не от естественных причин, требовалось произвести вскрытие, которое он и сделал утром в пятницу.

– То есть вчера, – внесла я ясность.

– Вчера, – подтвердила Ева. – Она утонула. Отключилась после огромной дозы снотворного и соскользнула в воду.

– Даже так? – удивилась я, смакуя подробности. – Я была не в курсе.

Ева снова кивнула.

– Когда ее нашел Вальтер, она лежала на дне, но мы-то все знаем, что ее убили таблетки, поэтому я стараюсь убедить его сделать токсикологическую экспертизу как можно быстрее. Я… в интернете говорят всякие гадости, и я пытаюсь уладить все так, чтобы Вальтера не дергали лишний раз. Ему и так приходится несладко.

Я кивнула, но не могла не задуматься, хочет ли Ева, чтобы смерть Вивиан как можно скорее осталась в прошлом, ради благополучия своего босса или ради самой себя.

– Вы знаете, токсикологическая экспертиза занимает куда больше времени, чем показывают в «CSI» или «Законе и порядке», – заметила я.

– Я вот как раз осознаю это. И как назло именно сейчас морги переполнены наркоманами, скончавшимися от передозировки. – Она поморщилась. – Так что у них там аврал.

– Как вам вообще удалось с ним связаться?

– В этом как раз вся загвоздка, – ответила Ева. – Вальтер знаком с доктором Ислингтоном и отправил запрос, чтобы именно он провел экспертизу. Но теперь ситуация поворачивается против нас, потому что сейчас по телефону он разговаривал со мной, как полный козел, а я, видимо, не могу даже жалобу теперь на него подать.

– И сколько, по его словам, займет экспертиза?

– До двух месяцев.

Я сочувственно покачала головой: несомненно, это был возмутительно долгий срок. Мы нынче привыкли к тому, что многие вещи выполняются благословенно быстро, даже мгновенно, но для составления отчета судмедэксперта требуется привести в движение многие шестеренки. Я проверяла информацию, это занимает минимум месяц.

Ева смущенно взглянула на меня чуть исподлобья.

– И я надеялась, что сенатор Гибсон поможет подтолкнуть процесс.

– Вы можете называть ее Дороти, – подсказала я, – все так делают.

– Знаете, я ведь голосовала за нее, – призналась Ева. – Очень жаль, что она проиграла.

Я не дала разговору принять душещипательный оборот.

– Я спрошу ее, – предложила я, – но особо рассчитывать на удачу не стала бы.

– Спасибо вам огромное. – Ева испустила длинный вздох. – И вот надо было подобному случиться именно сейчас. Понимаю, звучит ужасно, зато честно.

– А вам не нравилась Вивиан, так?

– С чего вы это взяли? – резко спросила она.

Я пожала плечами. Если отвечать честно, то временами мне нравилось заваривать кашу. Как и у всех младших детей в семье, глубоко в душе у меня таилась склонность подначивать, дразнить, захватывать врасплох.

– Просто возникло ощущение, – ответила я. – Знаете, мы ведь виделись однажды – она натолкнулась на нас с Дороти. Она мне показалась… непростым человеком.

– Можно сказать и так, – осторожно проговорила Ева.

– Не хочу говорить плохо о покойных, но… вы удивились, когда это случилось?

– Вы имеете в виду то, что она покончила с собой?

Я кивнула. Ева помедлила с ответом, но я терпеливо ждала – проще всего заставить человека что-то рассказать, если тянуть и тянуть неловкую паузу, и тогда любого сразу подмывает заполнить возникшую в беседе тишину.

Ева вздохнула – и сдалась.

– Я редко встречала настолько эгоистичных людей, как Вивиан, и была откровенно шокирована при известии, что она покончила с собой. Я бы скорее подумала, что… – Она снова запнулась. Я промолчала. – Я пытаюсь сказать: куда осмысленнее было бы предположить, что ее убили. В том числе и поэтому я хочу, чтобы причину смерти зарегистрировали официально, на бумаге. А может, это главная причина. Потому что пока отчет медэкспертизы не подтвердит, что это было самоубийство, слухам и предположениям не будет конца.