Она подняла одну руку, размяла пальцы и удивилась, как эта штука, этот мясистый паук на конце ее руки, оказалась принадлежащей ей, полностью ей подвластной. Она согнула палец и выпрямила его. Тайна заключалась в моменте, предшествующем движению, в том мгновении, что разделяло неподвижность и движение, когда ее намерение вступало в силу. Это было похоже на то, как разбивается волна. […] Не было ни швов, ни строчек, и все же она знала, что за гладкой непрерывной тканью скрывается настоящее «Я» – душа ли ее? – которое приняло решение начать движение и отдало окончательную команду.

Второй ключевой составляющей телесной осознанности является агентность, то есть чувство контроля над собственным телом, мыслями и действиями. Агентность и владение телом – два основных компонента телесного сознания – связаны между собой, но в то же время отделены друг от друга и функционируют в значительной степени независимо. Мы знаем это, потому что, хотя эти два чувства могут влиять друг на друга различным образом, они демонстрируют явление, которое нейропсихологи называют двойной диссоциацией, то есть каждое из них может быть нарушено по отдельности, в то время как второе остается нетронутым. Так, при состоянии, которое принято называть синдромом «чужой руки», пациенты с инсультом признают, что их пораженная рука принадлежит им, но считают, что не контролируют ее движения, утверждая, что ею управляет некая внешняя сила. Иными словами, у них нарушено чувство агентности в отношении конечности, но при этом сохраняется чувство владения ею. В то же время пациенты, перенесшие инсульт и страдающие соматопарафренией, полностью контролируют пораженную конечность, однако твердо уверены, что она принадлежит кому-то другому – чувство владения телом нарушено, но сохраняется агентность. Чувство агентности тесно связано с нашим представлением о свободе воли, и нарушения в процессе обработки мозгом информации, связанной с агентностью, по-видимому, могут объяснить различные паранормальные явления, например то, как работает спиритическая доска.

На изобретенной в конце XIX века спиритической доске начертаны буквы алфавита, цифры от нуля до девяти и слова «Да», «Нет» и «Прощай» по краям. К доске прилагается треугольный указатель, называемый планшеткой (или маленькой дощечкой), который кладется на доску сверху. Двое или более человек садятся вокруг доски, прикладывают кончики пальцев к планшетке и задают вопросы, а затем, следуя за ее движением по доске, по-видимому по собственной воле, проговаривают ответы. Сеансы со спиритическими досками, проводимые, как правило, под руководством экстрасенса, позволяют призракам или духам из потустороннего мира общаться с живыми – именно так считают те, кто верит в это действие. Обычно эта вера подкрепляется тем, что участники спиритического сеанса убеждаются в том, что они не сами двигают планшет.

Одно из объяснений работы спиритических досок – облегченная коммуникация, разработанная в качестве терапевтической техники в начале 1980-х годов преподавателем Розмари Кроссли в качестве способа общения с людьми, страдающими невербальным аутизмом, церебральным параличом или другими недугами, снижающими их коммуникативные способности. Эта методика предполагает, что обученный фасилитатор [19] садится рядом с таким человеком и, держа его за руку, помогает тому набирать слова на клавиатуре компьютера. Согласно данным Кроссли и других авторов, люди, никогда не произносившие ни одного слова, благодаря этому способу вдруг обретали способность к полноценному общению, когда набирали предложения, а иногда и полноценные рассказы. Однако в 1990-х годах методика была дискредитирована благодаря исследованиям, продемонстрировавшим, что ответы испытуемых в действительности исходили от самих фасилитаторов. В ходе одного из экспериментов в 1993 году исследователи задавали разные вопросы фасилитаторам и испытуемым через наушники и получали ответы на вопросы, заданные фасилитаторам, а не испытуемым; в другом исследовании, выполненном в 1994 году, было показано, что испытуемые не могут сообщать факты, неизвестные фасилитаторам; наконец, в 1995 году исследователи продемонстрировали неспособность испытуемых описывать ранее виденные объекты в отсутствие фасилитатора¹.

В начале ХХ века, когда популярность спиритических сеансов была на пике, появился человек с лошадью, собравшийся завоевать весь мир. В 1904 году немецкий учитель математики Вильгельм фон Остен привез на выставку арабского жеребца из России по кличке Ганс, который после четырех лет тренировок мог совершать всевозможные интеллектуальные подвиги. К изумлению берлинской публики, Ганс был способен выполнять арифметические вычисления и считать количество зрителей, постукивая копытом. Он также называл имена художников, когда ему показывали произведения искусства, и композиторов, которых слышал; для этого он использовал алфавит, в котором латинские буквы были заменены цифрами, где A обозначалась одним ударом, B – двумя и так далее. Примечательно, что Гансу удавалось это делать даже в тех случаях, когда вопросы задавали люди, которых он никогда до того не видел.

Умный Ганс, как его стали называть, привлек внимание журналистов и вскоре стал мировой сенсацией. В августе 1904 года специальный корреспондент газеты New York Times Эдвард Т. Хейн отправился в Берлин, чтобы лично увидеть Умного Ганса, а после написал о нем восторженную статью на целую полосу. «Более четырех лет господин фон Остен систематически занимался с животным как с ребенком, – писал Хейн. – Ганс – эксперт в числах, он даже умеет вычислять дроби. Он верно отвечает на вопросы о количестве четверок в 8, в 16, в 30 и так далее. Когда его спрашивают, сколько троек в 7, он ставит ногу дважды [для целого числа] и один раз для дробного. Затем, когда на доске написаны друг под другом 5 и 9 и его просят сложить сумму, он отвечает совершенно правильно». Далее в статье описываются и другие удивительные способности: «Он различает соломенные и фетровые шляпы, трости и зонтики. Знает различные цвета. Перед глазами у него несколько разноцветных лоскутов, закрепленных на веревке. Офицер кавалерии становится перед лошадью и просит Ганса назвать цвет его фуражки. Лошадь отвечает, трижды ударяя ногой вниз, что соответствует цвету третьего лоскута, который, как и фуражка, красного цвета»².

Агентность – чувство контроля

Большинство из нас испытывают чувство добровольного контроля над своим телом, мыслями и действиями, ощущение, что мы управляем движениями собственного тела при ходьбе, разговоре и других видах деятельности. Наши мысли и действия, а также их влияние на внешний мир представляются неразрывно связанными: мы генерируем намерение действовать, а затем соответствующим образом перемещаем свое тело, чтобы произвести желаемый эффект на окружающее пространство. Так, например, я сижу в кресле и читаю книгу; наступает вечер, и я замечаю, что в комнате становится темнее, поэтому тянусь к лампе и включаю ее. Я поднимаю руку, чтобы включить лампу, и, как только я щелкаю выключателем, свет от нее разливается на страницы моей книги.

Чувство, что мы контролируем свое тело, свои мысли и действия, и называется чувством агентности, и оно, наравне с чувством владения телом, составляет фундамент телесной осознанности. Связь между нашими мыслями, действиями и тем, как они сказываются на внешней среде, достаточно сильна, однако лежащие в ее основе механизмы мозговой деятельности чрезвычайно сложны. Как в мозге формируются намерения? Как мы выбираем между различными вариантами действий? Когда начинаем осознавать свой выбор? Все эти вопросы до сих пор остаются без ответа.

Результаты ряда исследований свидетельствуют о том, что мозг искажает наше восприятие времени, что позволяет нам сильнее ощутить контроль над своими действиями. В исследовании 2002 года специалисты из Университетского колледжа в Лондоне попросили участников оценить, когда, по их мнению, происходят те или иные добровольные и недобровольные действия и их последствия. В одном из экспериментов участники по своему усмотрению нажимали на клавишу, которая через короткий промежуток времени издавала звук. Затем исследователи воздействовали при помощи магнитной стимуляции на моторную кору головного мозга, вызывая подергивания мышц, которые приводили к непроизвольным нажатиям на клавиши, при каждом из которых снова раздавался звук. В обоих случаях участники должны были определить момент нажатия клавиши и появления звука, отмечая положение секундной стрелки на циферблате часов. Во всех случаях интервал между подачей звука и нажатием клавиши составлял ровно 250 миллисекунд (то есть четверть секунды). Однако авторы эксперимента обнаружили, что восприятие этого интервала смещается в ту или иную сторону в зависимости от того, было ли нажатие клавиши добровольным или непреднамеренным. При нажатии клавиши по собственной воле участники воспринимали свое действие на доли секунды позже, а звук – на доли секунды раньше, чем это было на самом деле. Непроизвольное нажатие клавиш, вызванное магнитной стимуляцией, имело обратный эффект – действие воспринималось как начавшееся несколько раньше, а звук – как раздавшийся несколько позже.

Иными словами, мозг активно изменял восприятие участниками времени, за которое происходили эти события. При добровольных действиях движение и его чувственно воспринимаемые последствия воспринимались как более сближенные во времени, что усиливало чувство ответственности участников за совершаемые ими действия – этот эффект исследователи назвали интенциональной привязкой (intentional binding). Непроизвольные действия и их последствия, напротив, воспринимались как более удаленные друг от друга, что приводило к осознанию участниками того факта, что эти действия им фактически не подконтрольны. «Полученные результаты позволяют предположить, – заключают исследователи, – что мозг содержит специфический когнитивный модуль, связывающий намеренные действия с их последствиями для создания целостного осознанного опыта нашей собственной агентности»³.

Более свежий вариант этого исследования, опубликованный в 2015 году, продемонстрировал, что принуждение изменяет эффект интенциональной привязки. Когда участников заставляли нажимать клавишу, они воспринимали интервал между нажатием и его звуковым эффектом как более длительный, чем при добровольном выполнении. Следовательно, принуждение ослабляет наше чувство агентности, ощущение того, что мы контролируем действия, к которым нас принудили, – мы «всего лишь подчинялись приказам»⁴.

Исследователи из Хьюстона (Техас, США) предложили альтернативное объяснение образующейся в мозге взаимосвязи причины и следствия. Их эксперимент 2006 года был разработан по схожей схеме, но включал в себя функциональное магнитно-резонансное сканирование мозга. Каждый раз, когда участники нажимали на клавишу, после короткой фиксированной задержки появлялась вспышка света, которая воспринималась как результат нажатия клавиши; впоследствии, когда вспышки света появлялись с неожиданно короткой задержкой перед нажатием клавиши, они воспринимались как не вызванные нажатием клавиши. Полученные результаты свидетельствуют о том, что ощущения, возникающие с постоянной задержкой после выполнения действия, расцениваются как вызванные этим действием и что мозг не только производит перекалибровку временных интервалов движений и ощущений, но и формирует фиксированное представление о времени, с которым сравнивается время происходящих событий. Эксперимент со сканированием мозга также показал, что подобная иллюзия реверса связана с повышенной активностью передней поясной коры – области мозга, которая играет важную роль в самосознании и распознавании противоречий в поступающей информации⁵.

Чужие руки

Учитывая сложность механизмов деятельности мозга, лежащих в основе чувства агентности, неудивительно, что самые различные расстройства тем или иным образом нарушают функционирование этих механизмов, чему есть множество примеров в популярной культуре. Например, главный герой фильма Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав» 1964 года – неуравновешенный, прикованный к инвалидному креслу немец, который руководит программой правительства США по исследованию и разработке вооружений. В заключительной сцене фильма, когда он описывает президенту постапокалиптический сценарий развития событий после ядерной атаки на Россию, его правая рука обретает самостоятельность: она вскидывается в нацистском приветствии, а затем хватает его за горло, пока он пытается сдержать ее движения другой рукой.

Похожая, но гораздо более жуткая сцена есть и в другой культовой классической картине Сэма Рэйми – «Зловещие мертвецы 2» (1988), где в правую руку главного героя Эша вселяется демонический дух, терзающий его во время пребывания в заброшенной хижине в лесу. Одержимая рука подбирает тарелки и разбивает их о его голову, ударяет его в живот, хватает за волосы и бьет головой о раковину. Когда Эш теряет сознание и падает на пол, рука тянет его к лежащему рядом тесаку для разделки мяса, но он успевает очнуться и пригвоздить руку к полу здоровенным ножом, после чего отсекает ее бензопилой.

Какими бы нелепыми ни казались эти сцены, в их основе лежит загадочное неврологическое состояние, которое в научной литературе обычно называют синдромом «чужой руки» (СЧР). Впервые описанный в конце XIX века, этот синдром встречается очень редко и обусловлен повреждением головного мозга вследствие инсульта или опухоли. Это состояние выражается в сложных, целенаправленных движениях одной из рук, носящих непроизвольный и неконтролируемый характер; как правило, это повторяющиеся, непреднамеренные хватания предметов, зачастую сопряженные с самооппозиционным поведением, при котором одна рука противодействует предполагающимся действиям другой. Как в ранних, так и в более поздних описаниях этого загадочного синдрома пациенты сообщают, что одна из их рук как бы обладает собственной волей.

Один из клинических случаев, опубликованный в 1905 году, содержит описание пациентки из Германии, упомянутой как H. M., которая утверждала, что «рука не нормальна; она делает то, что хочет», и считала, что «в руке присутствует злой дух»⁶.

В описании сравнительно недавнего случая 1994 года сообщается о нестандартном поведении миссис G. P. Во время совместного ужина с семьей и невропатологом: «Ни с того ни с сего, к ее великому ужасу, ее левая рука взяла несколько оставшихся рыбьих костей и положила их в рот. Чуть позже, пока она умоляла свою шаловливую руку больше не позорить ее, та схватила мороженое, которое облизывал ее брат. Правая рука тут же вмешалась, чтобы вернуть все на место, и в результате борьбы десерт упал на пол. Она долго извинялась за такое поведение, объясняя его непослушанием руки. Она в самом деле утверждала, что ее рука обладает собственным разумом и часто делает то, что “пожелает”»⁷.

Третий случай описан в лонгитюдном исследовании 1991 года и касается 56-летней женщины, названной G. C., которая пережила кровоизлияние в мозг и впала в 20-дневную кому после инсульта, вызванного хирургической операцией по клипированию двух аневризм в передней коммуникантной артерии головного мозга. Через несколько месяцев после операции у G. C. стали наблюдаться «тяжелые нарушения организации волевых жестов». Например, «правая рука часто выполняла сложные действия, которые не были вызваны волей G. C., […] действия, четко направленные на достижение цели и […] выполняемые достаточно хорошо, но нежелательные для пациентки, которая пыталась остановить их с помощью левой руки. […] Когда перед пациенткой стояла чашка с горячим чаем, правая рука взяла ее и поднесла ко рту, хотя пациентка знала, что чай слишком горячий, и сказала, что подождет несколько минут, пока он остынет. Тем не менее потребовалось вмешательство левой руки, чтобы поставить чашку на стол». Поскольку с подобными проблемами пациентка сталкивалась ежедневно, G. C. стала считать «левую руку той, которой можно доверять, а правую, которая могла совершать движения совершенно независимо от желания хозяйки, – ненадежной, “всегда делающей, что захочет”, […] и для выполнения желаемого действия ей приходилось препятствовать вмешательству “своенравной” правой руки, иногда силой (ударяя ее или садясь на нее)».

Иногда своенравная рука демонстрировала неадекватное социальное или сексуальное поведение. «В иных случаях, когда у G. C. появлялся генитальный зуд, правая рука энергично чесала его в присутствии других людей, вызывая значительное смущение пациентки, которая пыталась левой рукой остановить правую»⁸. В четвертом случае, опубликованном в исследовании 2013 года, речь идет о 45-летнем пациенте, перенесшем инсульт, который «жаловался на непроизвольную мастурбацию… [утверждая,] что его правая рука непроизвольно хватала его за гениталии даже в общественных местах, нередко к его смущению и смущению его жены»⁹. Еще в ряде других сообщений описываются пациенты, которые непроизвольно хватали или ласкали свои гениталии и даже гениталии других людей.

Свобода воли

Чувство агентности тесно связано с понятием свободы воли, нашей способности действовать спонтанно и добровольно. В нас прочно укоренено чувство, что мы вольны выбирать между различными вариантами действий, что мы сами вершим свою судьбу. Это лежит в основе нашей веры в собственную индивидуальность. Представление о том, что мы несем ответственность за свои действия, составляет фундамент системы уголовного правосудия. С точки зрения права преступность действий определяется как физическим фактом преступления (actus reus, что означает «преступное действие», буквально – «противоправное деяние»), так и сознательным намерением, лежащим в его основе (mens rea, что означает «преступное намерение», буквально – «виновный ум»). Люди наказываются за преступления, за которые они, по мнению суда, несут ответственность, а если их ответственность по каким-либо причинам оказывается недостаточной, то они считаются не в полной мере ответственными за свои действия и наказываются несколько иначе.

Все большее распространение получает мнение, что наши мысли и чувства – не более чем продукт электрической активности в огромной сети мозговых клеток. Однако отсутствие у нас четкого представления о том, какие этапы лежат между принятием решения о том или ином действии, формированием намерения действовать и осуществлением принятого решения, образует огромный пробел в нашем понимании. Несмотря на то что философы спорили о свободе воли на протяжении многих веков, нейробиологи подключились к дискуссии только во второй половине ХХ века, когда было проведено несколько фундаментальных исследований, принесших удивительные результаты.

В 1965 году нейрофизиолог Ганс Корнхубер из Фрайбургского университета (Германия) и его ученик Людер Деке применили электроэнцефалографию для анализа активности мозга, связанной с самостоятельным осуществлением человеком движений. Эксперимент был достаточно прост: участников усаживали на стул, прикрепляли электроды к коже головы над моторной и дополнительной моторной корой головного мозга, которые участвуют в выполнении и в планировании движений соответственно. Исследователи просили их сгибать один из пальцев правой руки, когда им это было удобно, до 500 раз в течение каждого такого сеанса, последовательно регистрируя электрическую активность, предшествовавшую этим добровольным движениям. Корнхубер и Деке назвали эту электрическую активность потенциалом готовности (нем. Bereitschaftspotential), который они определили как «электрофизиологический признак планирования, подготовки и инициирования волевых актов»¹⁰.

Почти 20 лет спустя, в 1983 году, Бенджамин Либет с коллегами повторили этот эксперимент в Калифорнийском университете в Сан-Франциско и получили очень похожие результаты. Вновь ученые просили участников эксперимента сгибать пальцы или запястье правой руки, когда те сами этого захотят. Отталкиваясь от данных, полученных Корнхубером и Деке в 1965 году, они наблюдали электрическую активность в мозге, предшествовавшую добровольным движениям участников. Однако данный эксперимент позволил продвинуться еще на шаг дальше: Либет и коллеги попросили испытуемых сообщать, в какой момент те решают выполнить каждое конкретное движение, отмечая положение стрелки, движущейся по циферблату часов. Результаты опытов показали, что потенциал готовности опережал в среднем на 350 миллисекунд не только движения участников, но и их сообщения о возникновении у них осознанного намерения эти самые движения осуществить. Это позволило Либету с коллегами сделать вывод, что «инициирование мозгом спонтанного, свободного и добровольного действия может начинаться бессознательно, то есть до того, как возникнет какое-либо (по крайней мере, поддающееся запоминанию) субъективное осознание того, что “решение” действовать уже было запущено мозгом»¹¹.

Иначе говоря, действия, которые мы считаем добровольными, на самом деле инициируются бессознательно. Эти выводы вызвали немалый резонанс и до сих пор многими интерпретируются как означающие, что свобода воли – не более чем иллюзия. Эксперимент Либета и коллег был повторен, и его результаты были воспроизведены с применением различных других методов. Например, в работе 2008 года одна исследовательская группа использовала фМРТ для выявления активности дополнительной моторной коры и префронтальной коры, связанной с намерением нажать одну из двух кнопок, за полные 10 секунд до того, как участники сообщали о принятии решения о том, какую кнопку нажмут¹². Опубликованное три года спустя, в 2011 году, исследование с использованием микроэлектродной регистрации более чем тысячи нейронов в мозге 12 пациентов с эпилепсией, находившихся в сознании в момент хирургического обследования, показало, что отдельные клетки в тех же областях мозга срабатывают за полторы секунды до того, как пациенты сообщают о принятии решения нажать указательным пальцем клавишу на ноутбуке. Более того, по активности этих клеток мозга ученые могли предсказать не только время нажатия клавиши с точностью до нескольких сотен миллисекунд, но и то, указательным пальцем какой руки пациент нажмет клавишу – левой или правой¹³.

Однако существуют и противоположные мнения – так, результаты исследования 2012 года показывают, что интерпретация Либетом и его коллегами полученных ими данных была неверной и что потенциал готовности вовсе не является причиной наших действий. Электрическая активность мозга сильно «шумит», она наполнена нарастающими и спадающими спонтанными флуктуациями, возникающими в результате случайного срабатывания больших дискретных популяций нейронов. При выборе между различными направлениями действий мозг взвешивает доступные ему варианты, при этом различные группы нейронов собирают информацию о каждом из возможных направлений действий. Когда одна из таких групп накапливает достаточное количество информации, уровень ее активности преодолевает определенный порог, и тогда подаются команды на совершение движений, связанных с данным конкретным направлением действий. Таким образом, потенциал готовности является не столько нейронным признаком бессознательной инициации волевого движения, сколько выражением предпочтения мозгом какого-либо одного направления действий из всех доступных ему в конкретный момент времени¹⁴.

Модели действия

Планирование и выполнение движений – фундаментальные функции мозга, которым посвящена значительная часть коры головного мозга. Способность с высокой точностью контролировать свои движения необходима во многих аспектах повседневной жизни – от ориентации в сложной обстановке до доставания и хватания предметов, освоения новых навыков. Мы обычно относимся к этой способности как к чему-то само собой разумеющемуся, вероятно, потому, что многие движения выполняем без усилий, не задумываясь, или, по крайней мере, не размышляя о них сознательно. Только при нарушении механизмов работы мозга мы понимаем, насколько сложны процессы, необходимые для выполнения движений.

Неврологи разрабатывают теорию волевых действий уже не менее ста лет, в том числе для того, чтобы найти объяснение группе двигательных расстройств, объединенных под общим названием апраксия, которые обычно возникают в результате черепно-мозговых травм или заболеваний мозга. Пациенты с апраксией не в состоянии выполнять простые движения; зачастую у них отсутствует способность правильно обращаться с предметами, они не могут выполнять соответствующие движения в ответ на произнесенные инструкции, не могут имитировать движения, которые наблюдают. Эти симптомы иногда сопровождаются дефектами речи, описанными Джоном Хьюлингсом Джексоном в 1861 году.

В некоторых случаях дефектов речи пациент, по-видимому, утрачивает способность делать все, что ему говорят, даже с помощью тех мышц, которые не парализованы. Так, пациент не может высунуть язык, когда мы его просим, хотя он хорошо использует его в полупроизвольных действиях, например при приеме пищи и глотании. Он не состроит конкретную гримасу, даже если мы скорчим ее, чтобы он сымитировал. В его мышцах и в центрах координации мышечных групп присутствует сила, но он – весь человек, или его «воля», – не может привести их в движение. […] В ряде случаев пациенты не могут сделать такую простую вещь, как движение рукой (имеется в виду непарализованная рука), когда их об этом просят. […] Пациент с нарушением речи, который не может высунуть язык по просьбе, иногда фактически засовывает пальцы в рот, как бы помогая его вытащить; и все же нередко, как только мы устаем его упрашивать, он облизывает им губы¹⁵.

С точки зрения немецкого невролога и психиатра Хуго Карла Липмана, апраксия представляла собой неспособность планировать движения. В первой работе Липмана на эту тему, опубликованной в 1900 году, описывался 48-летний высокопоставленный государственный служащий, который после перенесенного инсульта долгое время продолжал испытывать трудности с движением правой руки. Он мог застегнуть одну пуговицу, положив на нее пальцы, но не мог перейти к следующей и повторить это действие. Кроме того, он неуклюже выполнял или копировал простые жесты, не мог распознавать предметы повседневного обихода, хотя зрение у него было почти не нарушено. Липман лечил и других пациентов с повреждением левого полушария мозга и обнаружил у них апраксию в непарализованной правой руке. Однако у пациентов с поврежденным правым полушарием, напротив, апраксия левой руки не наблюдалась. Таким образом, Липман пришел к выводу, что апраксия возникает в результате повреждения левого полушария, что впоследствии было подтверждено результатами вскрытий, но при этом левое полушарие обязательно должно содержать память, необходимую для организации движений как левой, так и правой руки. По мнению Липмана, для того чтобы произвести умелое движение, требуется, чтобы сначала план движения был извлечен, а затем передан в другие области мозга¹⁶.

Пауль Шильдер признавал важность этой идеи. «Наибольшим прогрессом, достигнутым до сих пор в понимании того, как человек действует, мы обязаны исследованиям Липмана», – писал он в своей работе «Образ и внешний вид человеческого тела». «Он показывает, что каждое действие основано на предвосхищающем его плане… [который имеет] специфическую структуру. Он не только содержит конечную цель, но также содержит представление об отдельных действиях, необходимых для осуществления этого плана». Признавал Шильдер и то, что «знание собственного тела является абсолютной необходимостью» в этом процессе, однако утверждал, что «было бы неверно полагать, будто этот план существует всецело при свете сознания».

Нашими движениями управляет огромная распределенная сеть, охватывающая как минимум три доли мозга. Неврологи называют эту сеть системой двигательного контроля и выдвигают теории о том, как модели в этой системе отображают наши движения. Например, когда мы берем в руки стакан, подносим его ко рту, чтобы отпить, а затем ставим обратно на столешницу, должно быть учтено огромное множество факторов. Сначала система контроля должна определить действительное состояние нашего тела, то есть текущее положение конечностей в пространстве, а также желаемое состояние (или состояния) на каждом этапе процесса. Затем система должна подобрать необходимый набор команд для мышц из огромного хранилища возможных команд и после выполнить их. В ходе осуществления движений система отслеживает сенсорную обратную связь, поступающую как от нашего тела, так и от внешней среды, обеспечивая точность движений для достижения желаемого результата.

В настоящее время широко распространено мнение, что мозг прогнозирует результаты действий, то есть чувственно воспринимаемые последствия каждого нашего движения, основываясь на репрезентациях определенных аспектов тела и внешней среды. Каждый раз, когда система выдает команду на выполнение движения, она одновременно создает опережающую модель, которая предсказывает результат движения, а затем сравнивает эти предсказания с реальным результатом. Таким образом, система двигательного контроля способна предвидеть и компенсировать изменения ощущений, возникающих при выполнении того или иного движения, отфильтровывать ощущения, вызванные как нашими собственными движениями, так и изменениями во внешнем мире, и сохранять точность движения при задержке или отсутствии сенсорной обратной связи. Согласно этой компараторной модели, сопоставление прогнозируемого и желаемого состояния дает нам ощущение контроля над своими действиями, а сверка прогнозируемого и реального исходов позволяет нам приписывать последний себе¹⁷.

Таким образом, система контроля, вероятно, содержит множество двигательных репрезентаций, которые взаимодействуют друг с другом при планировании и совершении движений. Однако нашему сознанию доступны лишь некоторые из этих репрезентаций. Мы осознаем, что инициируем и контролируем свои движения, но часть этих процессов протекают вне нашего осознания. Мы можем представлять себе выполнение движений мысленным взором, и нейровизуализационные исследования показывают, что мысленное представление движений активизирует некоторые области мозга, участвующие в их совершении. Профессиональные спортсмены используют подобную технику визуализации для отработки своих движений, и такие двигательные образы помогают им улучшить результаты даже в условиях отсутствия физических тренировок. Однако примерно 1–3 % людей не имеют возможности использовать мысленный взор – они не могут визуализировать или вызывать мысленные образы, и это состояние сегодня известно как афантазия¹⁸.

Пациенты, перенесшие нейрохирургические операции, а также страдающие от повреждений мозга, позволяют получить дополнительные сведения о волевых действиях и двигательных образах. У пациентов, которым проводилась операция на головном мозге в сознании, электрическая стимуляция правой нижней теменной коры (которая находится сразу за верхней частью уха) вызывала у них сильное желание пошевелить левой рукой, кистью или ногой, провоцируя спонтанные речевые сообщения, включающие такие слова, как «буду», «желаю» и «хочу двигаться». При этом электрическая стимуляция той же области в левой нижней теменной коре вызывала у пациентов стойкое намерение пошевелить языком, губами или заговорить, а при более интенсивной стимуляции этой зоны левого полушария пациенты были уверены, что действительно совершили эти движения или действия, даже если это было не так («я пошевелил ртом, я говорил; что я сказал?»). Стимулирование дополнительной моторной коры вызывало как движения рта, так и движения конечностей, хотя пациенты отрицали совершение этих действий. При повреждении правой теменной доли, по-видимому, также нарушаются двигательные образы обеих рук.

В совокупности эти результаты позволяют предположить, что дополнительная моторная область мозга участвует в формировании намерения двигаться, в то время как теменная кора способствует осознаванию этого намерения и играет важную роль в формировании репрезентаций, задействованных в создании моторных образов¹⁹.

Сбои системы двигательного контроля

Сбои в работе тех или иных компонентов системы двигательного контроля приводят к появлению всевозможных необычных симптомов и форм поведения, которые – по крайней мере, в некоторой степени – можно объяснить на основании уже имеющихся у нас сведений об этих компонентах и их работе.

Одной из важных функций нашего сознания является различение собственных и чужих действий, которое может нарушаться при шизофрении. Люди с диагнозом «шизофрения» очень часто описывают чувство, что их действия, мысли и речь контролируются не ими самими, а некой внешней силой. Слуховые и зрительные галлюцинации – распространенные симптомы шизофрении – можно рассматривать как ошибки восприятия, при которых порождаемые изнутри зрительные и звуковые образы воспринимаются как исходящие из внешней среды. Пациенты с шизофренией также могут верить, что их собственное поведение не соответствует их намерениям, говоря, например, такое: «Мои пальцы берут ручку, но я не контролирую их; то, что они делают, не имеет ко мне никакого отношения»; или, например: «Сила пошевелила мои губы. Я начал говорить. Эти слова были придуманы для меня»²⁰.

Подобные бредовые идеи о контроле извне могут возникать по ряду причин, но большинство объяснений связаны с дефицитом двигательных репрезентаций, мешающим процессам внутреннего самоконтроля. Согласно одной из гипотез, пациенты ошибочно приписывают полномочия внешним силам из-за отклонений в составлении двигательных образов. Многие исследования движений человека подразумевают регистрацию скорости и точности выполнения того или иного движения рукой, например наведения на целевую область определенного визуального стимула. Как правило, существует некий компромисс между скоростью и точностью: чем меньше целевая область, тем дольше осуществляется указательное движение, причем это справедливо как для воображаемых, так и для реальных движений. У пациентов с шизофренией, не подверженных бреду контроля, размер мишени влияет на выполнение воображаемых движений в той же мере, что и у испытуемых без шизофрении, однако у пациентов с шизофренией, склонных к бреду контроля, размер мишени не влияет на время, необходимое им для выполнения воображаемых движений. Так что, судя по всему, бред контроля при шизофрении связан с нарушением способности различать изменения в зрительном стимуле при выполнении воображаемого движения²¹.

Другие исследования показывают, что больные шизофренией допускают неточности при прогнозировании последствий своих действий. В серии экспериментов, проведенных в 2010 году, группе из 20 пациентов с шизофренией и контрольной группе из 20 нормотипичных испытуемых предлагалось совершать указательные движения в условиях виртуальной реальности.

При этом компьютерное изображение пальца выводилось на монитор через зеркало. Аппарат был настроен таким образом, что участники видели виртуальное изображение пальца на том же уровне, что и реальный палец. Используя указательный палец правой руки для свободного указания на любое место в правом верхнем квадранте круга, участники эксперимента получали визуальную обратную связь от курсора, движения которого соответствовали движениям кончика пальца. Исследователи вмешивались в эту обратную связь в ходе некоторых указательных движений, поворачивая курсор в ту или иную сторону относительно положения кончика пальца участника, что позволяло варьировать точность зрительной обратной связи и определять, когда именно каждый участник осознает, что эта обратная связь была искажена.

У больных шизофренией был обнаружен значительно более высокий порог обнаружения вызванных экспериментом искажений обратной связи, чем в контрольной группе. В то время как испытуемые из контрольной группы замечали даже малые расхождения между движениями пальцев и курсором обратной связи, больные шизофренией замечали только значительно более существенные. Кроме того, порог обнаружения таких расхождений у пациентов с шизофренией был связан с интенсивностью их бреда: чем более выраженным был бред, тем тяжелее были нарушения в распознавании искажений обратной связи и тем большие расхождения требовались для того, чтобы они их заметили. Авторы интерпретировали эти данные следующим образом: неточные прогнозы больных шизофренией относительно чувственно воспринимаемых последствий их действий являются источником бреда контроля, что заставляет их с большей готовностью приписывать собственные действия внешним силам²².

Другие исследования, впрочем, показывают, что чувство агентности у пациентов с шизофренией не всегда зависит от их способности прогнозировать результаты действий и что агентность может ощущаться даже в процессе выбора действий, а не после их совершения. Напротив, в исследовании, проведенном в 2010 году с участием людей, не страдающих шизофренией, ученые использовали подпороговые сигналы, чтобы повлиять на решение участников нажать одну из двух клавиш, и обнаружили, что такой прайминг [20] действительно повлиял на ощущение участниками собственного контроля над последствиями нажатия клавиш. В результате они с большей вероятностью выполняли действия, на которые их побуждали предшествующие подпороговые сигналы, и чувствовали больший контроль над последствиями нажатия клавиш, которые были согласованы с сигналами, чем над теми, которые им противоречили²³.

Подобные результаты заставили некоторых исследователей пересмотреть описанную выше компараторную модель и разработать модель более комплексную, которая рассматривает чувство агентности как двухэтапный процесс, вовлекающий несколько факторов. Согласно этой модели, мозговые механизмы, на которых основано чувство агентности, делятся на две стадии: (1) низкоуровневое, неосознаваемое чувство агентности, включающее интеграцию различных типов информации, таких как опережающая модель результатов действий и различных типов сенсорной обратной связи; (2) высокоуровневое суждение об агентности, которое попадает в наше сознание и позволяет нам интерпретировать низкоуровневую информацию на основе собственных намерений и разнообразных сигналов, поступающих из внешнего мира. Ошибки на каком-либо из этих двух этапов могут привести к чрезмерному доверию к информации, полученной на другом из них, и, следовательно, к неправильному атрибутированию агентности²⁴.

Сбои в системе двигательного контроля также помогают в объяснении синдрома «чужой руки». Данные вскрытий, а также сканирования мозга свидетельствуют о том, что этот синдром зачастую связан с повреждением мозолистого тела – массивного пучка из примерно ста миллионов нервных волокон, соединяющего левое и правое полушария мозга и позволяющего им обмениваться информацией между собой. Чтобы понять, как именно повреждение мозолистого тела приводит к СЧР, необходимо разобраться в двух основных принципах устройства и функционирования мозга – контралатеральном контроле и латерализации функций головного мозга.

Мозг и нервная система человека и многих других животных работают по принципу контралатерального контроля, когда левое полушарие мозга управляет правой стороной тела, а правое – левой. Аксональные волокна нейронов первичной моторной коры объединяются в кортикоспинальный тракт, который спускается в спинной мозг и соединяется со вторичными моторными нейронами, аксоны которых тянутся к мышцам тела. Подавляющее большинство аксональных волокон первичной моторной коры проходят из одного полушария мозга в другое еще до вхождения в спинной мозг, а именно в продолговатом мозге, в нижней части мозгового ствола. Мы пока не знаем, почему нервная система устроена именно таким образом; ясно лишь, что это свойство присутствует у всех позвоночных животных – млекопитающих, птиц, рептилий, земноводных и рыб – и, видимо, возникло сотни миллионов лет назад у какого-то общего эволюционного предка.

Латерализация мозговой деятельности – это склонность некоторых функций мозга осуществляться в специализированных отделах, расположенных в одном из полушарий. Наиболее известным примером является язык. У правшей, составляющих примерно 90 % населения Земли, языковые центры расположены в левом полушарии (хотя сегодня известно, что различные функции, связанные с языком, выполняются и в правом); у левшей же языковые центры более равномерно распределены по обоим полушариям мозга.

По неизвестным причинам поведение, характерное при СЧР, чаще всего наблюдается на левой стороне тела. Это заставило авторов некоторых первых наблюдений попытаться объяснить синдром «чужой руки» нарушением связи между правой моторной корой, которая управляет левой рукой, и левой моторной корой. Сознательная обработка языка обычно локализуется в левом полушарии, поэтому разрыв связи между двумя полушариями мозга привел бы к ситуации, когда намерения действовать и управление действием обрабатывались бы отдельно друг от друга. Если подобное объяснение верно, то правши должны испытывать только левосторонние «чужие руки». Однако, поскольку неврологи выявили несколько пациентов-правшей с правосторонними «чужими руками», объяснение причины возникновения СЧР в разобщении между полушариями мозга не представляется корректным.

При более внимательном рассмотрении выясняется, что повреждение передней части лобной кости часто затрагивает прилегающие участки лобной доли на стороне мозга, противоположной «чужой руке», в частности дополнительную моторную кору, которая, как известно, участвует в планировании и выполнении движений и, как принято считать, способствует воплощению наших намерений в самостоятельные волевые действия. Учитывая, что дополнительная моторная кора активируется не только во время подготовки движений, но и когда мы их воображаем, а активность в некоторых ее подобластях резко падает непосредственно перед совершением движений, она может играть некоторую роль в торможении выполнения определенных движений. Следовательно, повреждение этой области коры препятствует реализации этой тормозящей функции, высвобождая «чужие» движения рук²⁵.

Синдром «чужой руки» также связывают с повреждением задней части мозолистого тела, причем у больных с таким типом повреждения наблюдаются совершенно иные симптомы, чем у тех, у кого повреждения локализуются ближе к передней части этой структуры. Пациенты с повреждением передней части мозолистого тела сталкиваются со сложными целенаправленными движениями, которые, как им кажется, выполняются против их воли, в то время как пациенты с повреждением задней части мозолистого тела испытывают нечто совершенно иное. Стоит отметить, что использование в названии синдрома слова «чужая» является ошибочным и некорректно используется для описания ряда различных состояний. Название термина восходит к статье 1972 года, опубликованной на французском языке в журнале Revue Neurologique и описывающей четырех пациентов с одинаковым поведением, вызванным опухолями задней части мозолистого тела: «Пациент, который держит руки одну в другой за спиной, не воспринимает левую руку как свою собственную. […] Суть этого признака не в отсутствии тактильного распознавания руки как таковой, а в отсутствии распознавания руки как своей собственной». Авторы исследования, Серж Брион и Шарль-Пьер Жединак, назвали этот феномен main étrangère, что в английской аннотации к своей работе перевели как strange hand (странная/чуждая рука). Однако в дальнейшем другие авторы, писавшие о поведенческих последствиях повреждения мозолистого тела, перевели main étrangère как alien hand (чужая рука), и именно этот термин впоследствии и закрепился.

Итак, синдром «чужой руки» – это синдром, вызванный повреждением задней части мозолистого тела, который приводит к частичной гемисоматоагнозии – неспособности распознать часть тела на стороне, противоположной поврежденной стороне мозга. Происходит это потому, что повреждение мозга распространяется на теменную долю, которая имеет огромное значение для формирования телесной осознанности и, вероятно, содержит телесные репрезентации «высшего порядка», сформированные в результате мультисенсорной интеграции. Следовательно, СЧР – это расстройство чувства владения телом, но не чувства агентности, и некоторые нейропсихологи предлагают переименовать нарушение, в обиходе называемое синдромом «чужой руки» или «доктора Стрейнджлава», в синдром «анархической руки»²⁶.

Идеомоторный эффект

Вернемся к истории про Умного Ганса. В 1904 году немецкий совет по образованию сформировал специальную комиссию для расследования заявлений о Гансе и не нашел никаких доказательств мошенничества. «Удивительная лошадь по кличке Умный Ганс только что была обследована специальной комиссией экспертов, с тем чтобы принять решение, обладает ли этот конь необыкновенной силой ума или просто, подобно многим другим представителям своего племени, необычайно приспособлен к разучиванию трюков под руководством терпеливых дрессировщиков», – говорилось в коротком сообщении, напечатанном в газете The London Standard и растиражированном в New York Times 2 октября. «В состав комиссии вошли известный владелец цирка господин Пауль Буш, граф Отто цу Кастель Руденхаузен, капитан армии в отставке, доктор Грабов, вышедший на пенсию школьный учитель, доктор Людвиг Хек, директор Берлинского зоологического сада, майор фон Келлер, генерал-майор Керинг, доктор Мисснер, ветеринарный врач, профессор Нагель из Физиологического института Берлинского университета и еще несколько известных людей. […] [Комиссия] выпустила заявление, в котором утверждает, что, по ее мнению, в выступлениях лошади нет никакого обмана, а методы, применяемые владельцем, […] существенно отличаются от тех, которые используют дрессировщики, и соответствуют методам обучения детей в начальных школах»²⁷.

Однако не всех экспертов это убедило. В 1907 году биолог и психолог Оскар Пфунгст сообщил, что Ганс не мог ответить на вопросы, на которые его дрессировщик или другой спрашивающий не знал бы ответа, а также не мог ничего ответить, когда между ним и проверяющим ставили ширму. В конце концов выяснилось, что Ганс научился считывать микроскопические сигналы на лице своего хозяина, показывающие, что он стукнул копытом нужное количество раз. Эти сигналы передавались бессознательно – даже сам Пфунгст не мог их контролировать и давал Гансу ответы на вопросы непроизвольно. Обучавший Ганса Вильгельм фон Остен умер в 1909 году, и дальнейшая судьба Ганса неясна. В 1914 году, с началом Первой мировой войны, он попал в армию в качестве военного коня и, по некоторым данным, погиб в бою двумя годами позже²⁸.

Существуют по меньшей мере три типа движений, выполняемых неосознанно. Первые из них – экситомоторные, управляющие дыханием и глотанием, поддерживающие сердцебиение, – почти всегда выполняются бессознательно, хотя при определенных обстоятельствах отдельные движения этого типа могут доходить до нашего сознания. Второй тип – сенсомоторные действия, например коленный рефлекс или рефлекс отдергивания, проявляющийся при болезненном прикосновении к горячей поверхности. Третий тип – идеомоторные действия – это волевые движения, которые мы совершаем, не отдавая себе в этом отчета.

Идеомоторные действия совершаются тогда, когда нейронные цепи, планирующие, выбирающие и выполняющие двигательные команды, функционируют независимо от тех, что доводят наши действия до сознания. В таких условиях наши волевые действия направляются не ощущениями, исходящими от тела или из внешней среды, а идеями и ожиданиями (отсюда и приставка «идео-»). Поскольку механизм выбора и осуществления действия отделен от механизма сознательного управления действием, мы не чувствуем агентности по отношению к своим поступкам и потому отрицаем какую-либо ответственность за них.

Идеомоторные действия были впервые описаны врачом и физиологом Уильямом Б. Карпентером на лекции, прочитанной в Королевском институте в Лондоне в 1852 году с целью дать научное объяснение феноменам, подобным тому, как спиритические доски могут вызывать соответствующие эффекты, а также тому, как бессознательные сигналы передаются условным «Умным Гансам».

Обычный modus operandi чувственных ощущений состоит в том, чтобы вызывать в уме идеи; эти идеи […] становятся предметом интеллектуальных процессов, которые в итоге ведут к определению воли. Движения, которые мы называем волевыми или произвольными, отличаются от эмоциональных и автоматических тем, что ими руководят отчетливое представление о цели, которая должна быть достигнута, и рациональный выбор используемых средств. До тех пор пока волевая сила утверждает свое должное преобладание, она может сдерживать всякую тенденцию к любому другому виду действий, кроме тех, которые служат непосредственно телесным потребностям, как, например, автоматические движения при дыхании и глотании. […]

Когда идеи не переходят в эмоции, не вызывают интеллектуальных операций, они тоже могут действовать, так сказать, в поперечном направлении и производить ответные движения. […] Движения здесь выражают идею, которая в данный момент овладевает сознанием; к таким идеям могут примешиваться эмоциональные состояния и даже интеллектуальные операции могут как бы автоматически выполняться под их суггестивным воздействием. Однако, до тех пор пока эти процессы протекают вне контроля и руководства со стороны воли, а ход мыслей полностью определяется внушениями извне (влияние которых, однако, варьируется в зависимости от психической конституции и мыслительных привычек индивида), такие движения являются столь же автоматическими, как и те, которые непосредственно вызваны ощущениями и впечатлениями, хотя и берут начало в большей степени в истинно психическом источнике. Но вряд ли можно отрицать автоматический характер чисто эмоциональных действий; именно у тех людей, у которых интеллектуальные способности развиты меньше, а контролирующая сила воли слабее, эмоции заметнее всего влияют на телесную структуру, поэтому можно ожидать, что идеи будут действовать наиболее мощно, когда господство воли на время приостанавливается²⁹.

Действие-восприятие

«Восприятие есть способ действия, – пишет философ Альва Ноэ. – Восприятие – не то, что происходит с нами или в нас. Это то, что мы делаем. […] Мир делает себя доступным для воспринимающего посредством физического движения и взаимодействия. […] Перцептивный опыт обретает содержание благодаря наличию у нас телесных навыков. То, что мы воспринимаем, определяется тем, что мы делаем»³⁰. Мозг – это «черный ящик», механизмы работы которого остаются для нас глубокой тайной. Мы привыкли рассматривать его в бихевиористских терминах как систему «вход-выход», которая собирает информацию о мире посредством органов чувств (вход), а затем обрабатывает ее, чтобы сгенерировать ответ (выход) в виде движений. Согласно этому видению, обработка информации протекает последовательно, начиная с восприятия и заканчивая действием: мы видим, думаем и, наконец, – действуем. Однако на самом деле все гораздо сложнее. Действие и восприятие неразрывно связаны между собой и могут рассматриваться как две стороны одной медали. Мы воспринимаем, чтобы действовать, и действуем, чтобы воспринимать.

Около века назад Уайлдер Пенфилд обратил внимание на то, что первичная сенсорная и моторная кора головного мозга не только расположены по соседству друг с другом, но и функционируют в унисон. Электрическая стимуляция определенных подполей соматосенсорной коры вызывает движения в соответствующих частях тела, а стимуляция моторной коры – сенсорные ощущения. Соматосенсорная кора отвечает в основном за восприятие, а моторная – за действие, однако они работают не автономно друг от друга, а как единая функциональная единица. Мы пока только начинаем разбираться в том, каким образом действие и восприятие влияют друг на друга. Хотя действуем мы в ответ на воспринимаемые внешние стимулы, и все, что мы делаем, изменяет наше восприятие собственного тела и окружающего мира, связь между действием и восприятием имеет двусторонний характер.

В классическом эксперименте 1963 года психологи Ричард Хельд и Алан Хайн растили десять пар котят в темноте и регулярно помещали каждую пару в карусельный аппарат на короткие промежутки времени. Аппарат представлял собой круглый барабан, украшенный вертикальными полосами, и был оборудован таким образом, что один котенок мог свободно ходить по нему, а другой сидел в небольшой металлической корзине. Котята были соединены таким образом, что когда один из них ходил по карусели, то вместе с ним двигался и тот, который находился в корзине. Таким образом, все котята получали одинаковое количество и вид визуальной стимуляции, но для тех, кто находился в корзине, восприятие и действие не были напрямую связаны. Впоследствии, когда Хельд и Хейн протестировали котят, они обнаружили, что у животных, которых помещали в корзину, было сильно нарушено восприятие глубины. При помещении на какую-либо поверхность «активные» котята вытягивали лапы в знак готовности, а «пассивные» – нет. Когда же активных котят ставили в центр «зрительного обрыва», образованного листом стекла над узорчатыми поверхностями разной высоты, они всегда уходили с «мелкого» конца, тогда как пассивные уходили с глубокого и мелкого концов в произвольном порядке, что опять же говорит о том, что они не были способны воспринимать признаки глубины. Из этого Хельд и Хайн сделали вывод, что «для развития зрительно управляемого поведения необходимо самостоятельное движение с сопутствующей зрительной обратной связью»³¹.

Восприятие само по себе есть форма действия. То есть восприятие – это активный, а отнюдь не пассивный процесс; вместо того чтобы просто получать сенсорные сигналы из внешнего мира, мозг при восприятии действует в соответствии с получаемой информацией по мере ее поступления. Это демонстрируют примеры обмана зрения. Некоторые из таких визуальных иллюзий представляют собой двусмысленные фигуры, которые могут быть истолкованы тем или иным образом, но не обоими одновременно. Одним из известных примеров является ваза Рубина (рис. 6). Когда мы смотрим на такую иллюзию, мы видим то, что ожидаем увидеть. Наши предварительные знания, ожидания и предубеждения влияют на самые базовые процессы чувствования и восприятия.

Рис. 6. Зрительная иллюзия, называемая вазой Рубина, представляет собой фигуру, которая может восприниматься либо как ваза, либо как два силуэта лиц.

От наших действий зависит то, как мы воспринимаем мир, а от того, как мы его воспринимаем, зависит и то, как мы думаем о мире, и то, насколько мы способны действовать в нем. Когда спортсмены выступают хорошо, кажется, что они делают это без усилий, а когда плохо, то их действия кажутся намного более трудоемкими. Футболист, только что забивший гол, воспринимает ворота более крупными, чем они есть на самом деле, что облегчает ему задачу забить еще раз, а игрок, неоднократно промахивающийся по воротам после забитого однажды гола, воспринимает их меньшими, и забить снова ему становится все труднее. Таким образом, чем больше воспринимаемых усилий требуется для достижения какой-либо цели, тем труднее ее достичь. Это общее правило действует и за пределами игрового пространства: гора кажется круче, когда мы устали, или голодны, или несем тяжелый рюкзак, а путь к незнакомому месту кажется намного длиннее³².