Когда портовые ступени стали уменьшаться за моей спиной, я начал тревожиться не на шутку. Неужели меня и вправду заберут во флот? Я не мог в это поверить. Я пытался урезонить вербовщиков в шлюпке, но они меня просто игнорировали, а что еще хуже — остальные пленники обозлились.

— А ты чего такой особенный? — сказал один из них. — Лучше нас, что ли, а? Заткнись-ка лучше, а то в морду получишь!

Раздался одобрительный ропот. Если уж их поймали, то почему я должен уйти? Вот и вся их логика. Так что я помалкивал и пытался думать. У меня одного мозгов было больше, чем у всей этой шлюпки вместе взятой, так почему же я не мог придумать выход? Я решил подождать, пока мы не доберемся до тендера. Уж там-то наверняка найдутся офицеры, с которыми можно будет поговорить. И пока я размышлял, вербовщики убрали весла. Я посмотрел вперед и увидел громаду корабля: бриг Его Британского Величества «Булфрог», водоизмещением в сто тонн, с дюжиной четырехфунтовых пукалок.

Должен вам сказать, что я прожил жизнь, полную событий (разумеется, вопреки собственным склонностям, но тем не менее). Я топил корабли и грабил храмы. Я видел, как япошки вспарывают себе животы, и видел индийский фокус с веревкой, когда канатчик исчезает наверху. Кроме того, я получил ран больше, чем мне причиталось: в меня стреляли французы, рубили саблями поляки, резала ножом турецкая девка, и кололи штыками наши же доблестные королевские морпехи. Я весь в шрамах. Но время на борту «Булфрога» было больнее всего. Оно оставило раны в душе и воспоминания, которые до сих пор, спустя столько лет, приходят ко мне в кошмарах.

Игра началась, как только я увидел «Булфрог». Он готовился к выходу в море. Люди были на такелаже, другие тянули снасти, поднимая паруса. Я почувствовал острую боль страха. Где мои наниматели? Они уже должны были прийти за мной. Енох и Дэвид наверняка всем рассказали, что меня забрал пресс-ганг, так почему же мистер Пенденнис не явился во всем своем гневе, чтобы испепелить преступников и добиться моего освобождения?

С глухим стуком баркас причалил к борту, и нам помогли подняться наверх пинками и дубинками. Это был мой первый опыт подъема на корабль, и его странность обрушилась на меня. Пахло смолой, сыростью и деревом… и чем-то еще. Чем-то мерзким, что витало в воздухе. Нас немедленно погнали к трюму, где держали груз. Грузом были люди. Накопленный за последние несколько дней результат деятельности полмутского пресс-ганга. Крышка главного люка была снята, и, подойдя к комингсу, я посмотрел вниз. Мой желудок свело, когда я ощутил густую, горячую вонь гнилого пота.

Внизу копошилась масса нагих тел, гноящихся язв и глаз, устремленных вверх со страхом и злобой. Там, должно быть, было человек сто, в условиях, которые опозорили бы и африканского работорговца. Я задыхался от смрада, испытывал отвращение от увиденного и ужас от мысли, что именно на этих людей мы полагаемся, чтобы сдержать французов! Единственный путь вниз вел по узловатому канату, закрепленному на палубе за рым-болт. Я подумал, что скорее умру, чем спущусь по этому канату, и стал лихорадочно соображать, что делать. Мой взгляд остановился на одном из членов команды тендера, стоявшем рядом. Похоже, он был здесь за главного.

Мужчина был могучего сложения: ниже меня ростом, но коренастый, с животом, нависавшим над ремнем. Как и у всей команды тендера, лицо его было загорелым и изрезанным глубокими морщинами. Маленькие черные глазки настороженно и злобно сверкали из-под кожистой маски. На вид ему было лет сорок, а в правой руке он раскачивал толстый конец каната. Длиной фута в три, с узлом на конце — я впервые увидел «стартер».

Как, во имя всего святого, я мог повлиять на это существо? Разум муравья в теле обезьяны. Я сделал все, что мог, изо всех сил стараясь говорить уверенно. Благодаря доктору Вудсу у меня был голос джентльмена, и сейчас самое время было им воспользоваться.

— Сэр! — сказал я. — Произошла ужасная ошибка.

— А? — промычал он.

— Ошибка, сэр! Меня не должно здесь быть, и уж точно я не могу спускаться туда. — Я презрительно махнул рукой в сторону трюма и его обитателей. Пока все шло хорошо. Я привлек его внимание, и, когда окружающие это заметили, наступила тишина. На его плоском лице мелькнуло какое-то выражение — он прикидывал, кто я такой. Наконец он ткнул большим пальцем в сторону кормы.

— Кэптен тама, — сказал он. — Иди скажи ему, в чем дело, а он скажет, что делать.

Я посмотрел, куда он указывал, и увидел офицера в треуголке и при шпаге.

— Благодарю вас, сэр! — сказал я и, поверив ему на слово, повернулся, чтобы идти.

Не успел я сделать и шага, как что-то с чудовищной силой обрушилось мне на плечи. В жизни мне не было так больно, и я вскрикнул, когда удар обжег мне самое сердце. А он стоял, весело ухмыляясь и помахивая своим куском каната, готовый нанести следующий удар.

— Так, красавчик, — сказал он, — я считаю до трех, и если ты не спустишься, то следующим ударом я тебе, к чертовой матери, уши оторву!

Он откровенно наслаждался моментом и больше всего на свете, похоже, хотел, чтобы я помедлил и он смог ударить снова.

Что ж, я никогда не был тугодумом и скатился по этому канату, как обезьяна. Он крикнул мне вслед:

— Эй! Парень!

Я поднял голову и увидел, как он, перегнувшись через край люка, смотрит на меня.

— Я Диксон… запомни меня, потому что я тебя запомню! — И он рассмеялся. Какой весельчак! Какое чувство юмора! Вот уж воистину человек, который любит свою работу.

Вскоре после этого они затолкали в трюм остальных пленников с берега и захлопнули над нами люк.

Я опущу ужасы трюма «Булфрога»; там было как в «Ронди», только хуже. Грязнее, омерзительнее и гораздо свирепее. Приходилось работать кулаками, просто чтобы устоять на ногах и не быть втоптанным в палубу. К этому добавились муки морской болезни, как только «Булфрог» покинул гавань и сунул свой нос в большие волны открытого моря.

Едва «Булфрог» вышел из гавани и, переваливаясь с боку на бок, пошел на запад вдоль побережья, на нем установился свой распорядок. Он заключался в том, чтобы постоянно поднимать людей из трюма наверх для осмотра, кормежки, поилки и, как метко выразилась команда, чтобы «выветрить из них вонь». Некоторым завербованным даже разрешали оставаться на палубе. Это были хорошие моряки, которые выглядели смирными и могли пригодиться для работы на корабле. Я оказался в их числе, хотя в моем случае лучше бы я оставался в трюме.

Оказалось, что мой приятель мистер Диксон, боцман на «Булфроге», отвечал за отбор людей. Он поднял меня наверх и назначил корабельным уборщиком: чистильщиком, скоблильщиком и низшей формой жизни на судне. Причиной тому была его забава. Она заключалась в том, что он давал мне какое-нибудь задание, а затем подкрадывался сзади и, когда я меньше всего этого ожидал, наносил внезапный удар своим стартером. Неожиданный удар всегда больнее того, к которому ты успел приготовиться, и мистер Диксон пользовался этим в полной мере. Хрясь! …по спине. Хрясь! …по плечам. Хрясь! …по ногам. И всегда рядом был Диксон с улыбкой на своей уродливой роже.

Я, естественно, вознамерился пожаловаться командиру, лейтенанту Солсбери. Неужели такое обращение с людьми было дозволено? Но Диксон не подпускал меня к нему, да и в любом случае, прежде чем я успел вымолвить хоть слово, мне посчастливилось увидеть, что за человек этот лейтенант.

Еще один красавец. Он выглядел как ходячие деньги и был безупречно одет — там, на этом плавучем отстойнике, — от шляпы с золотым галуном до туфель с серебряными пряжками. Он был молод, не более двадцати лет, высок, худ и имел нездоровый вид.

Во второй половине того первого дня в море мистер Солсбери осматривал партию пленников, поднятых из трюма. Диксон стоял у него под локтем, а я драил палубу неподалеку и имел возможность наблюдать. С полдюжины мужчин стояли в ряд в своих лохмотьях, дымя паром на холодном воздухе, пока он разглядывал их, прижимая к носу платок. Затем один из них рухнул на палубу. Я узнал рыбака, который в «Ронди» ковырял себе колено (звали его Норрис Полперро).

— Аргх! — простонал он. — Прошу вас, ваша честь, это моя старая нога. Болеет уже много лет. Сомневаюсь, что от меня будет хоть какой-то толк на службе…

— Боже мой, — тихо произнес лейтенант и, заложив руки за спину, наклонился над Полперро. — Покажите мне рану, любезный, ибо я немного разбираюсь в медицине и могу высказать свое мнение.

Полперро с надеждой зашевелился и показал «язву».

— Ах! — сказал лейтенант. — Рад сообщить вам, что у меня есть как раз то, что нужно при таких недугах.

— О? — спросил рыбак.

— Да, — сказал лейтенант и выпрямился. — Мистер Диксон, примените лечение.

И Диксон со всей силы хлестнул его концом каната. Полперро с визгом вскочил на ноги, и Диксон метко огрел его по ягодицам, когда тот попытался отскочить. До этого момента было смешно, и по рядам остальных мужчин пробежал смешок, но Диксон продолжал сверх всякой меры. Град тяжелых ударов обрушился на человека, который мог лишь скакать по палубе, пытаясь увернуться от худшего. Малейшее проявление сопротивления означало бы смерть через повешение. В свое время Солсбери остановил его.

— Благодарю вас, мистер Диксон, — тихо сказал он. — Чудесное исцеление, клянусь жизнью.

Он и Диксон обменялись ухмылками в общем порыве счастливого, жестокого удовлетворения. Затем он повернулся к остальным мужчинам:

— Есть ли еще пациенты для хирурга?

Таковых не нашлось, и, видя, как тешатся лейтенант и его боцман, я понял, что для меня спасения нет.

И его действительно не было. Как я ни старался выполнять порученную мне работу и следить за Диксоном, он все равно меня ловил. Это было преследование без жалости и без причины. Я привык быть первым парнем на деревне: жить в комфорте, в окружении друзей, восхищавшихся моим остроумием, и стабильно зарабатывать деньги. А здесь меня пытал кровожадный человекоподобный зверь, у которого не было и тысячной доли моего ума. Как такое могло быть? И становилось все хуже. Стало так плохо, что я даже не уверен, сколько времени пробыл на «Булфроге»; дни и ночи слились в одно, пока я опускался все ниже и ниже.

Вероятно, все это произошло за три или четыре дня. Но до изобретения хлороформа хирурги говаривали своим жертвам, что ампутация займет всего минуту или две. Сомневаюсь, что это сильно успокаивало.

В моем случае за эти несколько дней страх и ненависть к Диксону превращали меня из разумного человека в безумца. Он ломал мой дух больше, чем тело. Помните — мне было едва восемнадцать, меня оторвали от всего, что я знал, и вдобавок ко всему мне было холодно, я промок и страдал от морской болезни. И если вы все еще думаете, что я ною, то почему бы вам не попросить какого-нибудь друга (выбрав того, у кого сильная правая рука) ударить вас изо всех сил концом каната? А потом попросите его ударить вас по тому же месту еще два-три раза и посчитайте, как долго вы сможете это выдержать.

Наконец, однажды утром, незадолго до рассвета, я подошел к перекрестку своей жизни. Я сидел на корточках, промокший до нитки, на самом носу корабля, у гальюнов. Это корабельные отхожие места: ящики с дырками наверху, чтобы на них сидеть, установленные на решетке под бушпритом. Решетка была узкой и треугольной, с канатами, за которые можно было держаться, чтобы не упасть, но с обеих сторон она была открыта морю.

Диксон дал мне бессмысленное задание: стоять наготове и протирать гальюны после каждого использования. Я проторчал там всю ночь и был на грани обморока от усталости и ожидания, когда же Диксон подкрадется ко мне. «Булфрог» несся вперед, нос его вздымался и опускался, и каждая новая волна окатывала меня душем соленых брызг.

Я пребывал в странном состоянии духа. Мне вбилось в голову, что еще один удар Диксона расколет меня до костей, и все мои внутренности вывалятся наружу. Ядовитая смесь гнева и страха, кипевшая в моем мозгу уже несколько дней, стала такой нестерпимой, что я больше не мог ее сдерживать и раскачивался из стороны в сторону в своем мучении. Единственным выходом было качнуться вперед и упасть в гладкие зеленые волны. По крайней мере, это остудит боль. Я набрал воздуха, напряг мышцы, чтобы толкнуться вперед, и… ЩЕЛК! Словно повернулся ключ в замке, мой разум прояснился. Я увидел выход. Ужасная угроза самоубийства миновала, и я снова стал самим собой. Я тут же встал и тихонько прокрался с носа к ближайшему орудию. Затем вернулся на свое место и снял один ботинок. Никто меня не видел.

И там я оставался до прихода Диксона, который явился на рассвете, во время смены вахты. Я крепко прижался спиной к носовой переборке, чтобы он не мог подойти ко мне сзади. Он ухмыльнулся, когда я встал, чтобы встретить его лицом к лицу.

Он не ударит меня, пока я его вижу, в этом и заключалась вся суть его игры, так что я качался в такт движению корабля и не сводил с него глаз. На мгновение его грубое, как необтесанное полено, лицо исказила гримаса недоумения. Затем эта гримаса исчезла в хрусте костей, когда я ударил его в лоб всем сердцем, всей душой, всем своим разумом и силой… и четырехфунтовым чугунным ядром, засунутым в носок чулка.

Это застало его врасплох, но он был ужасающе силен, и хотя он упал, но не улетел сразу за борт. Он умудрился ухватиться за край решетки и повис на вытянутых руках, совершенно беззащитный, глядя на меня с изумлением.

Я видел, как его тупое, жестокое лицо напряглось в попытке осознать невероятный поворот событий. Но времени на злорадство не было, и я в припадке ярости топнул по его пальцам, заставляя его разжать их. Бульк! И он исчез под носом корабля, чтобы быть ободранным, избитым и утопленным, когда бриг пройдет над ним. Прощайте, мистер Диксон. Он даже не вскрикнул. Я тяжело содрогнулся и бросил ядро вслед за ним. Затем я сел и снял ботинок, чтобы снова натянуть чулок.

После я ждал неизбежного разоблачения моего преступления. Но некоторое время ничего не происходило, а потом поднялась суматоха и крики — искали Диксона, хотя все это ко мне не относилось, и в конце концов снова все стихло. Медленно в моем мозгу зародилась невероятная мысль: возможно, никто не видел, что я сделал. Я набрался смелости и оглянулся назад, на всю длину брига. Никто не обращал на меня внимания. Никто на меня не смотрел. Никто мной не интересовался. Никто не шел ко мне, чтобы заковать меня в кандалы.

Я часто задавался вопросом, что лейтенант Солсбери подумал об исчезновении Диксона и что он записал в судовом журнале. «Смыт за борт во время шторма», весьма вероятно, хотя погода была ясная, а Диксон — моряк с огромным опытом. Это навлекло бы на него меньше всего позора. Меньше, например, чем «убит неизвестным членом экипажа», даже если бы такая мысль и пришла в голову мистеру Солсбери. Подобная запись могла бы навести начальство молодого лейтенанта на мысль, что он не держит свой корабль под должным контролем. А это могло серьезно повредить молодой карьере. В любом случае, в тот же день мы прибыли в пункт назначения, Портсмут, и меня сняли с «Булфрога», и я оказался вне досягаемости лейтенанта Солсбери.