Вот каково было попасть на флот по принуждению. Всю ночь я провел взаперти в одном конце комнаты на втором этаже, за тяжелой дубовой решеткой, которая тянулась от стены до стены и от пола до потолка, разделяя помещение надвое. Урывками я начал осознавать, что меня окружает. За решеткой, в которую я был вжат, виднелась грязная, захламленная комната с несколькими столами и стульями и горами мусора, скопившегося за долгое время пребывания здесь толпы мужчин. Скудный свет исходил от нескольких свечей, мерцавших на столе, где сидели или спали вповалку наши стражи, якобы несшие вахту. По их сторону решетки было почти столько же народу, сколько и по нашу, и они, как и мы, в основном спали на полу. Но у них было куда больше места, одеяла и соломенные тюфяки.

Ночь была не из приятных. Я оказался втиснут в грязную человеческую массу. В этой тесноте мне едва хватало места, чтобы сидеть на полу, прислонившись спиной к стене, с решеткой вместо подушки и с пьяным в стельку рыбаком под боком. Как и все остальные в этой камере, кроме меня, он был мертвецки пьян. И все же в помещении не было тихо. Всю ночь здесь раздавались кашель и стоны людей, которые не могли ни толком проснуться, ни толком заснуть. В редкие минуты бодрствования я тревожился о своей судьбе и о том, как исправить эту ужасную ошибку. Ведь я точно знал, где нахожусь: это был «Ронди», вербовочный пункт пресс-ганга в таверне «Три голландских шкипера», старом трактире у нижней гавани в худшей части Полмута. Он стоял прямо у портовой лестницы, что было удобно для выхода в море. Все знали, где находится «Ронди», и моряки никогда не ходили мимо него в одиночку или по ночам. Но пресс-ганг меня никогда не беспокоил, ведь я, по идее, был от него освобожден… так что же я здесь делал?

В конце концов я уцепился за эту мысль: утром все разъяснится, и меня отпустят. В любом случае, Дэвид и Енох наверняка расскажут миссис Уилер, а та сообщит в контору Пенденниса, и меня непременно спасут. Так прошла ночь, и, как всегда, наступил рассвет. Свет медленно проникал сквозь два окна большой комнаты. С моего места было видно одно из окон. Я видел, как по воде бежит мелкая рябь. Красивое зрелище, но в тот раз оно наполнило меня лишь унынием.

Тут рыбак зашевелился, расталкивая соседей локтями. От него несло навозом, а вид у него был смертельный. Постепенно все стадо проснулось и начало переговариваться и жаловаться. Разговоры шли все о кораблях, порках и ужасах флотской жизни. Что еще хуже, рыбак — тот самый, что кашлял всю ночь, — начал намеренно тереть голое колено о грубый кирпич стены. Ему это явно не нравилось, он стиснул зубы от боли. Вскоре у него на ноге появилась открытая рана, по которой заструилась кровь.

— Что вы делаете? — прохрипел я, пересохшим и забитым слизью за ночь горлом.

— Нечестно… Не пойду, — сказал он. — Жена и детишки дома… Флот калек не берет.

— Что? — переспросил я, но он меня проигнорировал.

Мало-помалу он вытер на колене целый кратер и время от времени втирал в него грязь с пола. Он создавал видимость хронической язвы, чтобы его сочли негодным к службе. При виде этого мне стало дурно, и я отвернулся. Но я не мог не слышать звуков его движений и стонов боли, когда он упрямо продолжал свое дело. По своей наивности я подумал, что это поистине ужасный пример того, на что готовы пойти люди, лишь бы избежать службы на флоте.

Примерно через час после рассвета началось движение. Дверь в дальнем конце комнаты отворилась, и вошел офицер. Ему было лет шестьдесят, лицо покрывала многодневная белая щетина. И он сам, и его мундир были поношенными и обвисшими; он был толст, неуклюж и опирался на палку. При его появлении вербовщики встали, а те, кто был в шляпах, сняли их. Подтянув ремни и почесывая задницы, они выстроились в неровную шеренгу в ожидании его распоряжений. Он подошел к решетке и заглянул в загон опухшими глазами.

— Богом клянусь, я лейтенант Спенсер! — провозгласил он. — Лейтенант Спенсер, и уж поверьте, вы меня запомните.

Затем он повернулся к боцману и принялся поносить его на чем свет стоит.

— Это и есть ваш ночной улов, мистер боцман? И это вы называете людьми? Да я в лавке венеролога набрал бы парней получше!

К моему великому удовольствию, я заметил, что боцман с трудом держится на ногах и все еще корчится от боли после знакомства с Бонзо.

Тем временем Спенсер расхаживал взад-вперед, изрыгая проклятия, от которых сотрясалось его брюхо, и тыкал палкой сквозь прутья, чтобы растормошить пленников. За его спиной, я видел, его люди толкали друг друга в бок и ухмылялись. Все это, разумеется, было игрой на публику. Лейтенант Спенсер не был настоящим морским офицером. Уже не был. Он был всего лишь старым, измотанным лейтенантом вербовочной службы. Позже я научился презирать таких, как он, но в тот миг он внушал подлинный ужас.

Внезапно, вспомнив о своем долге, он сменил тон.

— Кхм-кхм! — произнес он. — А ну, слушайте сюда, салаги вы кровавые! Милостью государя нашего, короля Георга Третьего… да благословит его Господь! (И, поверите ли, в ответ из толпы пленников вокруг меня донесся ропот: «Да благословит его Господь!») …каждый из вас имеет возможность пойти на службу добровольно. И всякий, кто это сделает, получит вознаграждение. Но предупреждаю: тех, кто не сделает шага вперед, я в любом случае заберу силой!

Последовала перекличка, и с дюжину пленников, потоптавшись, вышли вперед, и их имена занесли в конторскую книгу. Я держал рот на замке, зная, что меня освободят, как только я смогу поговорить с офицером. Так же поступил и человек с ободранным коленом; он с едким презрением отнесся к «добровольцам».

— Проклятые дурни, — пробормотал он. — Только и получат, что прав лишатся, а все их деньги разворуют флотские писари.

И вот настал мой час, и я едва не лишился чувств от облегчения. Я видел, как на меня снисходит благословенное спасение, не требуя от меня ни малейших усилий. Боцман, волоча ногу, подтащился к лейтенанту Спенсеру и, указав на меня, что-то шепнул ему на ухо. От этого брови лейтенанта поползли на самый лоб. Он подошел прямо ко мне.

— Так-так, мистер, — сказал он. — Это правда, что вы ученик?

— Так точно, сэр, — ответил я.

— И как же вас величать?

— Джейкоб Флетчер. Я ученик в конторе Пенденниса на Уорф-стрит.

— Джейкоб Флетчер, — повторил он и улыбнулся мне; широкая, лучезарная улыбка, которую я счел попыткой заискивать передо мной.

«Улыбайся, улыбайся, голубчик, — подумал я, — посмотрим, чем тебе это поможет!» Я уже мысленно репетировал свою речь для суда о дурном обращении с невинными учениками и жестоком убийстве нашей бедной собачки. Мой наниматель, мистер Пенденнис, был мэром Полмута и мировым судьей. Только представьте, что ожидало лейтенанта Спенсера, когда он предстанет перед судьей Пенденнисом!

Спенсер нахмурился и прикусил губу. В его мозгу, словно древние жернова, проворачивались тяжеловесные мысли (искал для себя лазейку, я не сомневался). Он понизил голос до шепота и поманил меня поближе.

— Дело вот в чем, мистер Флетчер, — заговорил он с показным уважением, — если я вас прямо сейчас выпущу, то эту шваль, — он указал на остальных пленников, — ее же ничем не удержишь, понимаете? Тут людей поубивают, а отвечать придется мне. Так что вы просто переждите немного, пока мы не опустошим клетку… и к концу дня будете свободны.

Меня это не слишком обрадовало, но я решил попридержать свой гнев для мирового судьи. На том мы и порешили, и я опустился в свой угол, пытаясь быть терпеливым. Перекинувшись парой слов с боцманом, Спенсер вышел, и все стихло. Пару часов ничего не происходило, если не считать того, что снаружи у «Ронди» собралась толпа и принялась выкрикивать имена. Это были жены и родственники захваченных прошлой ночью мужчин. Некоторые пленники откликались, узнавая голоса. А потом появилась одна из жен.

Дверь в дальнем конце комнаты отворилась, и я увидел, как из рук в руки перешли деньги. В комнату вошла прилично одетая женщина и что-то прошептала боцману. Настала тишина — пленники напрягли слух, пытаясь понять, что происходит. Боцман подвел ее к решетке, и один из пленников ее окликнул.

— Я здесь, дорогая, — сказал он, и они просто уставились друг на друга, как заблудшие души. Она была крошечной, хорошо сложенной и хорошенькой, ненамного старше меня. И бледная, как призрак, и вся дрожала.

— Ну, миссис, — сказал боцман, — только пару слов, учтите, и я буду следить за каждым вашим движением. — И он, весьма довольный своей маленькой сделкой, поковылял к своим приятелям. Я подумал, она пришла попрощаться с мужем, но она достала небольшой узелок с бельем и молча протянула ему.

— Эй, что это вы там делаете, миссис? — заорал боцман. — Что передаете?

Она развернула узелок и протянула ему, чтобы он видел. Там были всего лишь куски старого полотна.

— Это носовые платки… — сказала она.

— Очень хорошо, девочка моя! Только без фокусов, а не то я с тебя шкуру спущу!

Шайка взревела от хохота и добавила несколько грубых предложений от себя. Но девушка, казалось, не обращала на них внимания; она просунула белье сквозь прутья и застыла. Что-то здесь было не так, но я не мог понять, что именно. Пленник снова заговорил.

— Все как мы и договаривались. А теперь… давай!

С этими словами он положил правую руку на один из прутьев решетки и закрыл глаза. Поколебавшись лишь мгновение, она порылась в сумке, которую несла, вскинула руку и с размаху опустила что-то сверкнувшее на пальцы мужа.

Хрясь! — и большой с указательным пальцы, соединенные лоскутом кожи, отлетели на пол.

У всех, кто видел это жуткое действо, вырвался вздох ужаса. Мужчина оскалил зубы в агонии, а его жена отшатнулась, прижав одну руку ко рту; в другой, безвольно опущенной, она сжимала топор. И тут в комнате началось безумие. Вербовщики взревели и всей толпой ринулись к девушке, чтобы схватить ее. Она не оказала сопротивления, но боцман в ярости нанес маленькому беззащитному созданию страшный удар кулаком, от которого она потеряла сознание. Это вызвало у пленников звериный вопль. Они жаждали крови боцмана, и решетка затрещала, когда они бросились на нее, пытаясь дотянуться до него руками. Он же стоял с позеленевшим лицом, не зная, что делать.

На шум в комнату ворвался лейтенант Спенсер. Он метался взад-вперед, хлеща палкой, пока не привел своих людей в чувство. Затем он допросил боцмана, и простое любопытство заставило всех замолчать, когда Спенсер набросился на него с бранью.

— «Всего на минутку» ее впустил, да, говнюк ты безмозглый? — выпалил лейтенант в одной из своих самых вежливых тирад. — Клянусь Богом, мистер, у меня большое желание засунуть вас туда же, к ним! — Он указал на нас под оглушительные крики одобрения, и боцман усох дюймов на шесть, не меньше.

Когда у Спенсера иссякли проклятия, он повернулся к остальным своим людям.

— Уберите эту бабу с глаз моих долой, — приказал он и, заметив лежавшие в грязи большой и указательный пальцы, добавил, — и вышвырните эти ошметки вон!

Двое вербовщиков подняли девушку и вынесли ее. Другой, приняв слова Спенсера буквально, подобрал «ошметки» и выбросил их в ближайшее окно. Наступила секундная пауза, затем снаружи раздался пронзительный женский визг, за которым последовал яростный рев толпы.

Спенсер чуть не лопнул от ярости, и с его губ полился сплошной поток грязи, пока он охаживал палкой по голове несчастного вербовщика.

— Господи всемогущий! Салага ты проклятый! Совсем ума нет? Ты что, черни не знаешь? Получай, ублюдок! Клянусь, если они возьмут это место штурмом, ты, приятель, будешь в первом ряду, чтобы они с тобой разделались прежде, чем доберутся до нас!

Наконец Спенсер сломал палку, отшвырнул обломок и подошел к окну посмотреть, что творится снаружи. Он снял шляпу и постарался остаться незамеченным, но кто-то его увидел, и вверх со свистом полетел камень. Он выбил стекло и с грохотом прокатился по полу. Спенсер с серым лицом отскочил назад. Он нахлобучил шляпу и посмотрел на своих людей.

— Проклятье! — бросил он. — Пистолеты, парни…

И началась беспорядочная суета: вербовщики рылись в сюртуках, сумках и по всем углам, извлекая на свет свое оружие. У этой неряшливой компании не было и в помине никакого оружейного ящика, и люди стояли где попало, заряжая и подготавливая пистолеты.

Тем временем крики снаружи усилились, и в окна посыпались камни, булыжники и редкие дохлые кошки. Стекла быстро вылетели. Мы, пленники, радовались как школьники на каникулах. Под защитой решетки мы могли наслаждаться зрелищем безнаказанно, и каждый раз, когда камень попадал в кого-нибудь из вербовщиков, раздавался одобрительный гул.

— А ну, парни, — перекрикивая шум, скомандовал Спенсер, — когда я дам команду… целить поверх голов, и, если сможете, никого из этих ублюдков не убивать!

С большой неохотой вербовщики на четвереньках переползли через комнату и укрылись у стен под окнами.

— К бою!.. Целься!.. Огонь! — скомандовал Спенсер.

Примерно половина вербовщиков действительно поднялась, чтобы прицелиться. Остальные не высовывались и палили в пустое небо. Раздался нестройный залп, и комнату наполнил пороховой дым. Усилия были жалкими, но это сработало, и толпа с воплями ужаса бросилась врассыпную. Когда топот их ног затих вдали, наступила тишина.

Спенсер отряхнул грязь с сюртука и огляделся.

— Ну вот, — сказал он. — Пора грузить этих на тендер. У нас как раз есть время, пока чернь не собралась снова… Шевелитесь!

Это заставило вербовочную шайку засуетиться. Команда была не из расторопных, но свое дело знала и взялась за него на свой манер. Пленники застонали. Они поняли, что значат слова Спенсера, в отличие от меня. Я понятия не имел, что скрывается за этим коротким словом «тендер». Но Спенсер заговорил снова.

— Где этот салага с подрезанным крылом? — спросил он. — Вытаскивайте его, мистер боцман, живо!

— Есть, сэр! — ответил боцман, ковыляя вперед. Он нашел какие-то ключи и открыл дверь решетки, чтобы выпустить раненого.

Оказавшись снаружи, тот с большой тревогой огляделся. Он был бел от боли и нетвердо стоял на ногах. Обрывки полотна были намотаны на его руку, и он прижимал к груди окровавленную массу. Лейтенант Спенсер оглядел его.

— Тьфу! — сказал он. — Теперь от тебя на службе никакого проку, а? С такой рукой сигналы не поднимешь… Убирайся отсюда, получеловек! Пошел! — И он указал на дверь и презрительно отвернулся.

Мужчина еще раз оглянулся на остальных пленников и медленно вышел из комнаты, навсегда свободный от пресс-ганга. Пленники зароптали.

— Удачи тебе, приятель! — сказал один из них, то ли с жалостью, то ли с восхищением его ужасающей отвагой. [2]

После этого события стали развиваться стремительно. Предстояло переправить пленников из «Ронди» в трюм брига вербовочной службы «Булфрог», стоявшего на якоре в гавани. (Это и был тот самый тендер, о котором говорил Спенсер.) У вербовщиков все было отработано: они выпускали по нескольку человек за раз и гнали их вниз по лестнице к баркасу у портовых ступеней. К моему удивлению, меня схватили и вытолкали с самой первой партией. Я попытался окликнуть Спенсера, но боцман наотмашь ударил меня по губам, и мы все с грохотом скатились по лестнице и выбежали на булыжную мостовую под скупое февральское солнце. Толпа исчезла, но поблизости было несколько зевак.

— Господи, помоги бедному мальчику, — всплеснула руками какая-то старуха. — Пресс-ганг его забрал!

«Нет! — подумал я. — Нет… они не могли меня забрать… я же договорился с лейтенантом…»

Но меня уже толкали вниз по портовым ступеням, по старым каменным плитам, поросшим зелеными водорослями и пахнущим морем, и втолкнули на кормовое сиденье большого баркаса. Меня усадили на банку, и я вцепился в планширь, когда шлюпка закачалась от нахлынувших тел. На борту было около тридцати человек: восемь пленников и более чем вдвое больше вербовщиков во главе с боцманом. Никаких шансов одолеть их или сбежать.

Часть вербовщиков села на весла и погребла к середине гавани, а боцман уставился на меня со злорадным весельем, написанным на его лице. Мое положение его явно радовало, и, полагаю, он считал, что я получаю по заслугам за внимание, оказанное Бонзо его персоне.

Я в недоумении смотрел на «Ронди» с большим военно-морским флагом, развевавшимся из окна верхнего этажа. Где лейтенант Спенсер? Что происходит? Я чувствовал, как мой шанс на спасение тает. И я был совершенно прав. Оказавшись на любых водах, достаточно глубоких, чтобы на них мог держаться корабль, мы попадали в полную власть Королевского флота; власть эта простиралась по всему миру и не признавала никаких законов, кроме своих собственных. Я был, по сути, потерян для мира сухопутных людей.