Полагаю, я и тогда еще мог бы вырваться из флота. Но мне было слишком любопытно. Понимаете, я не знал, кто я на самом деле, а тут появилась возможность, что кто-то другой это знает! В глубине души я стыдился того, кем был. Но заговор морских офицеров пытался меня убить, значит, я должен был быть чем-то более важным, чем ублюдок шлюхи, не так ли? И еще был небольшой пустяк — Сэмми и Норрис спасли мне жизнь. После этого, вопреки здравому смыслу, я не мог посмотреть Сэмми в глаза и сказать, что собираюсь бежать.

В общем, я вернулся на «Фиандру», и всю дорогу до корабля мы обсуждали, что делать. Сэмми сказал, что им придется по очереди прикрывать мне спину, и мы строили тысячу догадок о том, кто мог быть моим тайным врагом.

Но все это было напрасно, ибо никто из нас не мог себе представить, кто бы это мог быть: капитан? Мистер Уильямс? Мистер Сеймур? Сэмми говорил, что это лучшие офицеры, под началом которых он ходил за тридцать лет. А как насчет мистера Уэбба, помощника штурмана? Он был лейтенантом во всем, кроме звания, и все уважали его за навигаторское мастерство. И в любом случае, он был невысокого роста и не смог бы оказать такого сопротивления, как мой нападавший. Схожие соображения относились и к мистеру Хасламу, и к мистеру Голдингу, штурману. Оба они были слишком стары и медлительны. И даже если бы мы догадались, что мы могли бы сделать? Пойти к капитану (предположив, что это не он) с нашими бездоказательными подозрениями? Нас бы, скорее всего, повесили за мятеж. На самом деле, у офицера было столько способов погубить матроса с нижней палубы, что было бы опасно даже дать моему врагу понять, что я его подозреваю. Так что мы вернулись к своим обязанностям, тише воды, ниже травы, и держали все при себе.

Все были рады нас видеть, другие кубрики должным образом получили свои увольнительные, а лейтенант Уильямс довел нас и портовых рабочих до полубезумия своим нетерпением снова выйти в море. К счастью, жизнь на королевском корабле не располагает к размышлениям и домыслам, и у меня было чем заняться. Для начала, мне пришлось объяснить боцману, почему мы все-таки не собираемся продавать канат. Но это не было проблемой. Я уже не помню, какую байку я ему рассказал, но он проглотил ее целиком. К тому времени он был так очарован мной, что, клянусь, поверил бы мне, если бы я сказал, что все портовые торговцы внезапно стали честными и отказываются покупать королевское имущество.

Затем, к концу июня, долгожданное письмо от Их Лордств Адмиралтейства сообщило капитану Боллингтону, что все его могущественные интриги принесли плоды. Его пиратский приказ совершать набеги на французское побережье был подтвержден. И не только это, но ему удалось увеличить размер своей экспедиции. Нас должен был сопровождать его племянник, Эндрю Боллингтон, лейтенант и командир катера «Ледибёрд», который был готов к выходу в море в Портсмуте.

«Ледибёрд» имел репутацию на редкость прекрасного суденышка: военный корабль в миниатюре, с восемью четырехфунтовыми вертлюжными пушками и парой двенадцатифунтовых карронад. Длиной он был не более шестидесяти футов, а экипаж составлял тридцать человек. Но он был построен для скорости, с огромной площадью косых парусов; один из самых быстроходных кораблей во флоте. Добавление этого проворного судна было бы бесценно для разведки и для поимки любого, кто окажется слишком быстр для «Фиандры».

С заветным приказом в руках капитан Боллингтон бросил все свои силы на подготовку корабля к выходу в море. В течение недели работы были завершены, и 5 июля «Фиандра» вышла в море, а «Ледибёрд» следовал за ней. После развлечений с «женами» и увольнительных на берег команда «Фиандры» была самой счастливой компанией братьев, какая только выходила в море. Разумеется, за исключением одного неизвестного маньяка, ведущего тайную кровную месть, и меня, ее объекта.

При попутном ветре мы должны были достичь устья реки Арон не более чем за неделю, и тогда игра капитана Боллингтона начнется всерьез. А пока вечный цикл корабельных учений продолжался с еще большей энергией, чем прежде. Лейтенант Сеймур заставил нас встать к большим орудиям, еще когда мы выходили из гавани Портсмута. И там я увидел нечто, что подтолкнуло меня к собственной игре, бесконечно более приятной, чем кровь и резня, ожидавшие нас на французском побережье.

Как помощник боцмана, мое место по боевой тревоге было на баке, где четыре двадцатичетырехфунтовые карронады и взвод морпехов находились под командованием боцмана. Мистер Шоу был впечатлен моим временем под началом Сэмми Боуна и назначил меня комендором карронады номер один. Расчет второго орудия полностью состоял из ирландцев во главе с веселым, красивым парнем по имени Мэттью О'Флаэрти. И у О'Флаэрти была девушка, подносившая картузы к его орудию. [7] Она была маленькой и бледной, с иссиня-черными волосами и серьезным, неулыбчивым лицом. Для артиллерийских учений она была одета в матросскую форму, которая ей очень шла. Фактически, она начисто вымыла из моей головы все оставшиеся мысли о Полли Гримшоу. Позже я упомянул об этом Сэмми, и он предостерег меня.

— Очень хорошо, — сказал он. — Смотреть можешь, но не трогай! Ее зовут Кейт Бут, и она девушка О'Флаэрти. Он ей приглянулся, и она осталась, когда всех остальных девок выпроводили.

— Что ж, — сказал я с голодным блеском в глазах, — это мы еще посмотрим!

— Нет! — твердо сказал Сэмми. — Мужчины дерутся из-за выпивки, и они дерутся из-за денег, но это ничто по сравнению с тем, как они дерутся из-за женщин! — Он увидел уверенную ухмылку на моем лице и покачал головой. — А ну-ка, слушай, что я тебе говорю, Джейкоб, — и он разжевал мне все по полочкам, тыча в меня указательным пальцем для пущей убедительности. — Если дело в женщинах, неважно, насколько ты большой. Получишь в спину темной ночью, и на этом все! У тебя уже есть один сумасшедший ублюдок, пытающийся тебя зарезать; ты хочешь, чтобы их было двое?

— О, — сказал я.

— Да! — сказал Сэмми.

И на этом я бы оставил этот вопрос, но он не оставлял меня в покое.

На следующий день мы снова были на артиллерийских учениях, когда одна из наших карронад продемонстрировала особую уловку своего вида, которая заставляла таких канониров, как Сэмми Боун, так их опасаться. Был жаркий, безветренный день, едва хватало ветра, чтобы управляться, и лейтенант Сеймур воспользовался этим, чтобы поупражняться в стрельбе по мишени: бочке со стеньгой и клочком парусины, привязанным к ней вместо флага. На этот раз он выбрал расчеты карронад, и под насмешливые крики расчетов длинных орудий, которые молчали, каждая карро-нада по очереди стреляла с расстояния пятидесяти ярдов от цели. Это было трудно, и карронады для этого не предназначались. Они были созданы для быстрой стрельбы, разнося врага в щепки на расстоянии, с которого невозможно промахнуться.

Так что мы потели, мучились, промахивались и пробовали снова. А насмешки с орудийной палубы становились все громче, а карронады — все горячее. Горячие орудия стреляют сильнее, чем холодные, и отдача у них сильнее. Особенно у карронад, и отдача у них не такая, как у обычных пушек, которые откатываются на своих катках. Вместо этого есть верхний станок, к которому крепится ствол, и он откатывается по дубовому полозу, который крепится к палубе на шкворне, так что все это можно поворачивать из стороны в сторону. Как и у длинных орудий, отдача сдерживается тяжелыми канатами, брюк-талями.

В тот день от беспрестанной пальбы мистера Сеймура карронады раскалились так, что до них нельзя было дотронуться, а отдача стала пугающе неистовой. Возможно, ему следовало прекратить учения, не знаю. Я не такой знаток, как он. Но то, что случилось, было внезапным и шокирующим.

«БУМ!» Вторая карронада выстрелила и яростно рванулась назад. Брюк-тали лопнули, как гнилые нитки, и полторы тысячи фунтов раскаленного железа, сорвавшись с полоза, чудовищно рухнули на палубу. Мэттью О'Флаэрти, все еще сжимая в руке спусковой шнур, оказался прямо на ее пути. Знаете, как садовник убивает слизняка? Кладет его на большой камень и сверху бьет другим. Руки и ноги О'Флаэрти еще были на месте, но все остальное напоминало то, что остается между камнями, только этого было гораздо больше. Скользкие внутренности его тела шипели и жарились под раскаленным орудием.

Наступила тишина, и все на баке застыли в немом изумлении. Затем послышались крики, и по шкафутам с квартердека уже бежали люди: капитан, лейтенанты и другие. На минуту воцарился хаос: юнгу стошнило от ужаса, вокруг искореженного орудия растекалась кровь, а лицо лейтенанта Сеймура стало белым как полотно. Он стоял ошеломленный и с открытым ртом, пока капитан тряс его за плечи.

— превратности войны! — сказал капитан. — Все равно что пал от руки врага. Ничьей вины тут нет.

Но это были суровые люди, выросшие среди внезапных бедствий мореплавания, так что они недолго сокрушались. Вскоре одна партия уже оттаскивала орудие с помощью талей, заведенных за фор-штаг, в то время как другая отмывала палубу швабрами, водой и песком, а помощники хирурга пришли с ведрами, чтобы собрать то, над чем капеллан мог бы прочесть службу. Наконец, лейтенант Сеймур проверил тали каждого орудия на корабле и собственноручно произвел по выстрелу из каждого.

Так и пришел конец Мэттью О'Флаэрти. Его вещи были проданы с аукциона первым лейтенантом, а его «тело» спустили за борт с должными церемониями. Но одно из его достояний перешло ко мне. Во время обеда, когда я сидел со своими товарищами, я почувствовал прикосновение к плечу. Я обернулся и увидел Кейт Бут. Вблизи она оказалась совсем крошечной и бледной, и очень юной. Младше меня, я бы подумал. Но она смело посмотрела мне в глаза.

— Джейкоб Флетчер? — спросила она.

— Да, — ответил я.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала она. — Найди меня сегодня ночью в трюме.

Затем она ушла. Все проводили ее глазами, а потом повернулись ко мне, подталкивая друг друга и облизываясь.

— Хм! — сказал Сэмми, запихивая себе в рот солонину ножом. — Значит, ты. Должен был быть либо ты, либо Мейсон, так что я не удивлен.

— Что? — спросил я.

Сэмми усердно зажевал и проглотил.

— Одна баба на двести пятьдесят мужиков… ей понадобится защитник, раз ирландец помер, и она выбрала тебя. Увидишь, у нее там гнездышко в трюме, за главной крюйт-камерой. — Он на мгновение перестал есть и с тоской на меня посмотрел. — Разрази меня гром! — сказал он. — Хотел бы я быть на твоем месте.

Той ночью, пока мои товарищи спали в своих гамаках, я ускользнул и отправился в экспедицию в носовой трюм.

Света было мало, и все пространство было наполнено шумами корабельных балок, стонущих и хрипящих, пока корабль катился сквозь ночь к Франции. Здесь, внизу, ниже ватерлинии, был темный, бугристый мир бочек и бочонков, плотно втиснутых над балластом, а компанию составляли вонь из трюма и писк крыс. Юнги тоже спали здесь, в таких жалких углах, какие только могли найти. Пара метких пинков быстро их разогнала, и вот я остался один в темноте, в самом уединенном месте, какое только можно было найти на фрегате короля Георга.

С сильным и растущим волнением я увидел то, что искал: продолговатую фигуру, светившуюся в темноте. У самого борта, спрятанная среди нагромождения корабельных припасов, была маленькая каморка, сколоченная из парусины и обломков дерева. Длиной она была футов восемь, шириной — пять, и желтый свет фонаря тускло отбрасывал тень фигуры внутри.

Фигура шевельнулась, и край парусиновой палатки отдернулся. Кейт Бут хмуро смотрела на меня в полумраке. Холодный прием, но вид ее пронзил меня разрядом, словно ток по телеграфному проводу.

— Хм, — сказала она, — это ты. Входи.

Я вскарабкался внутрь и сел. Внутри смотреть было особо не на что, только голая парусина, старый фонарь и несколько свертков. Кусок старого паруса был сложен, чтобы сделать пол в этом маленьком пространстве над всяким хламом немного мягче.

— Что это? — спросила она, указывая на сверток, который я принес с собой.

Это была бутылка грога и немного еды: галеты, сыр и солонина. Что ж, такие события нужно отмечать, не так ли? И я не видел, чтобы она садилась ужинать, так что подумал, она может быть голодна. Я развязал сверток.

И я был прав. Она была голодна. Она взяла то, что я принес, и принялась за еду без единого слова. Но странно было то, как она ела: аккуратно, как знатная дама, с прямой спиной и поджатыми под себя коленями. Она даже достала маленький серебряный ножичек, чтобы нарезать сыр, и кусочек ткани, чтобы вытереть рот.

Я с изумлением смотрел на нее, наслаждаясь трепетом от того, что нахожусь здесь с ней, один, в этом тайном месте. На ней были мужская рубашка и бриджи, подогнанные по ее размеру, и я был очарован ее большими темными глазами и короткими волосами, оставлявшими ее затылок гладким и обнаженным. Никто из нас не проронил ни слова, пока она не закончила есть.

— Я была голодна, — сказала она с каменным лицом. — Дай мне это. — Она указала на бутылку грога. Я передал ее, и она вытащила пробку и налила немного в маленькую чашку. Я смотрел, как пульсирует ее белое горло, когда она пила. — А! — сказала она. Она вытерла рот, сложила свой клочок льна и оглядела меня, как хозяин, нанимающий нового работника.

Холодность этого меня раздражала. Совсем не за этим я сюда пришел.

— Ну? — спросил я. — Что тебе от меня нужно?

— Слушай, Джейкоб Флетчер, — сказала она, — я не выбирала эту жизнь, но я осталась с Мэттью О'Флаэрти, потому что он мне нравился. А теперь его нет. Но я не достанусь каждому пьяному скоту, которому взбредет в голову.

Ее рука метнулась вниз и подняла что-то, что блеснуло железом и латунью в свете фонаря. Это был карманный пистолет, короткий и с тяжелым стволом. Она нацелила его прямо мне в голову.

— Ты понял?

— Да, — ответил я. До меня дошло. Она выглядела вполне способной нажать на курок.

— Так вот, — сказала она, — ты молод, но похож на мужчину. Ты можешь быть моим мужчиной?

— Да.

— И как же ты это сделаешь?

— Сверну шею любому, кто к тебе сунется. Это я могу.

— Я знаю, — сказала она, — поэтому я тебя и выбрала. А теперь — по рукам.

Она опустила пистолет и протянула мне руку. Меня это не слишком обрадовало. Полли Гримшоу отдавалась делу всем сердцем. Она хихикала, вздыхала и заставляла тебя чувствовать себя на седьмом небе.

Так что же делал этот серьезный маленький эльф, с ее долгими взглядами и рукопожатиями, как у ланкаширского купца, заключающего сделку на шерсть? Я уже почти решил оставить ее с ее горем и вернуться к своим товарищам, где, по крайней мере, меня окружали улыбающиеся лица.

А потом я передумал. Без пистолета она выглядела такой крошечной и покинутой, и я подумал о ее погибшем возлюбленном, растерзанном у нее на глазах, и я подумал о том, каково это — быть одинокой женщиной среди сотен мужчин. Смесь жалости и нежности поднялась изнутри, и вместо того, чтобы пожать ее руку, я осторожно взял ее в обе свои и склонил голову, чтобы поцеловать. Она этого не ожидала, и когда я поднял глаза, я увидел, как ее лицо впервые смягчилось. Она выглядела одновременно грустной и счастливой.

— А теперь я должна быть твоей женщиной, — сказала она, и мой бушприт встал, как морпех на параде, когда она вытащила рубашку из штанов и стянула ее через голову. Затем она встала, расстегнула ремень и сбросила и штаны. Она была стройной и мускулистой, как атлет, и ее белая кожа сияла в свете, а маленькая грудь выступала вперед, словно носовая фигура корабля.

Я вздохнул и потянулся к ней.

— Нет, — сказала она, — ты слишком большой. Будешь делать, как я говорю.

И, будь я проклят, она настояла на своем! Ее стиль не был тем безумным баловством, которым я наслаждался с Полли Гримшоу, а скорее неким медленным, восточным действом, которое едва не убило меня от нетерпения. Во-первых, она заставила меня раздеться и лечь, чтобы она могла взобраться на меня в свое время. (Вот что бывает, когда весишь шестнадцать стоунов, женщины заставляли меня делать это всю мою жизнь.) Но, клянусь Георгом, как только она оказалась в седле и вцепилась в меня, она начала вытворять своими внутренними мышцами такое, что я взорвался, как мортира! После этого мы немного поговорили, выпили еще грога и пошли на второй круг.

Позже, когда мы тихо лежали вместе, мне в голову пришла мысль.

— Если бы ты не выбрала меня, — сказал я, — кто бы это был… Билли Мейсон?

Она усмехнулась.

— Этот уродливый громила? Никогда! Не тогда, когда королевский офицер ждет своего шанса.

— Что? — спросил я. — Я не думал, что офицеры… то есть я не думал…

Она закончила за меня:

— Ты не думал, что офицеры связываются с простыми шлюхами? — Она рассмеялась смехом, в котором не было ничего смешного. — Что ж, этот связался бы — если бы я ему позволила! Он крутился вокруг меня, еще когда Мэттью не остыл!

Я был озадачен.

— Тогда почему ты не пошла к нему? — спросил я. — Кто он?

— Это тот, к кому половина девок в Портсмуте не подойдет ни за какие деньги. Он изрезал одну из моих подруг кнутом. И говорят, он однажды убил девушку, и все замяли деньгами. Он опасен, хотя по нему и не скажешь.

— Кто он? — спросил я. — Скажи мне!

— Ваш первый лейтенант, мистер Уильямс.

— Что? — переспросил я. — Мистер Уильямс?

— Да, тот самый красавчик.

— Нет! Он лучший человек на корабле.

— Неужели? — цинично сказала она. — Тогда не хочешь ли ты узнать, что твой «лучший человек» делает с девушками? Он любит… — Но она посмотрела на меня и передумала. — Нет, — сказала она, — ты добрый человек. Тебе не нужно этого слышать.

И она замолчала.

Я все еще боролся с недоверием, когда меня накрыла вторая волна изумления, когда я понял, что это значит. Я наконец узнал своего врага, и мне отчаянно хотелось рассказать Сэмми. Поэтому сначала я сказал Кейт, что отныне она будет в моем кубрике с моими товарищами — и да помилует Бог любого, кто нанесет ей малейшее оскорбление! Затем я оставил ее на время в ее маленькой палатке и вернулся на нижнюю палубу.

Но Сэмми отказался просыпаться, и мне пришлось ждать до утра, когда я ходил взад-вперед по палубе с боцманом и его помощниками, крича и вопя и помогая ленивым матросам выбираться из гамаков навстречу новому дню.

И какая же это славная забава для парня! Вся хитрость в том, чтобы застать их врасплох. Быстрый толчок плечом вверх, и ты можешь вывернуть их из гамаков и отправить в полет на палубу в пяти футах ниже, прежде чем они даже проснутся. Так что во всей этой суете раннего утра, укладывая гамаки в коечные сетки и дра́я палубы, я так и не поговорил с Сэмми, но в итоге мне это и не понадобилось, ибо вскоре я столкнулся лицом к лицу с лейтенантом Уильямсом.

Сначала я все еще не мог поверить в то, что было у меня на уме. Один его вид изгонял все мысли о том, что в таком теле может существовать что-то плохое. Прирожденный лидер с дьявольским обаянием. Трудно поверить в дурное о красивом лице. Он приветствовал меня как всегда, дружелюбно, но не допуская фамильярности, легко сохраняя дистанцию между офицером и матросом. Или, по крайней мере, он пытался, но что-то изменилось.

Я увидел это, когда он посмотрел на меня: быстрый взгляд вниз и секундное дрожание улыбки. Такого никогда раньше не случалось, и это было и исчезло в одно мгновение. Но я это отчетливо увидел, искра страха, высеченная из него шоком момента, ибо я тоже изменился. Я пристально смотрел на него в ответ и думал: «Ну что ж, мерзавец, посмотрим, что ты сможешь сделать теперь, когда я готов!»

Так что это действительно был лейтенант Уильямс. С этого момента я это знал. И все же это было самое поразительное. Он был черносердечным, кровожадным мерзавцем и, по всем рассказам, извращенным существом. Но он также был лучшим офицером на корабле, которым все восхищались и которого любили на нижней палубе: разве Норрис не отказался от шанса вернуться домой к семье, чтобы не разочаровать его? Но если это был он, то почему именно он?

Когда я все-таки обсудил это с Сэмми, он покачал головой.

— Не спрашивай меня, — сказал он. — Что меня беспокоит, парень, так это то, что если ты увидел это в его лице, то и он увидел это в твоем. Он предупрежден, и Бог знает, что он теперь сделает!