На главной палубе мы застали боцмана с командой у помп. Каждый, кого можно было привлечь к работе, изо всех сил нажимал на рукоятки, чтобы откачать воду, попавшую на борт. Это были души в муках: сжатые зубы, закрытые глаза, они напрягались, как ломовые лошади. На их лицах было то же выражение отчаянной агонии, что и у бегунов, когда они проносятся последние ярды дистанции, борясь за первое место. И было отчего напрягаться, ибо жизнь каждого из нас висела на волоске. Если бы они не очистили корабль от тонн воды, плескавшейся теперь по горло в трюмах, и если бы они не сделали это быстро, то он никогда бы больше не поднялся на волны, и ветер просто потопил бы его. Это если бы сам корпус корабля не развалился на части от ударов о волны.

Лейтенант Уильямс что-то сказал боцману, и мистер Шоу указал вперед. Там был лейтенант Хаслам с парой матросов, которые с помощью веревок пытались поймать сорвавшуюся пушку. Хаслам был неуклюж и с трудом спасал самого себя, не говоря уже о том, чтобы остановить орудие. Мистер Уильямс ухмыльнулся мне и снова поманил. Он возился с сетками на наветренном борту. Он вытащил для нас по гамаку: колбаса из парусины, длиной с человека и стянутая в тугой цилиндр морскими узлами.

— Под колеса, Флетчер, — сказал он. — Поймай момент, когда она остановится, и засунь это под катки.

Я кивнул.

Представьте себе самую опасную игру в мире: бокс на канате над пропастью или соревнование по курению трубки с завязанными глазами в пороховом погребе. Подумайте в этом направлении, и вы получите некоторое представление о том, что значит ловить сорвавшуюся с креплений восемнадцатифунтовую пушку на палубе военного корабля в штормовой ветер.

Все движется во всех направлениях. Все мокрое и скользкое. Все под ногами: рым-болты, тали и снасти, только и ждущие своего шанса подставить вам подножку и уложить вас под катящуюся махину. Все в сговоре с пушкой, а сама пушка — это стихийная сила: слишком тяжелая, чтобы остановить ее, когда она уже набрала ход. Ваш единственный шанс в том, что пушка слишком медленно набирает скорость, а вы проворны, вот только в тот раз мои пальцы окоченели от холода и ничего не чувствовали, а плечи болели от часов, проведенных у штурвала. Особенно правое плечо.

— По моей команде! — крикнул лейтенант Уильямс, и мистер Хаслам с благодарностью уступил. — Спокойно, спокойно, спокойно, — говорил Уильямс, проворный, как пантера, и всегда ближе к опасности, чем любой из нас.

Внезапно пушка скрежеща врезалась в грот-мачту, и мы бросились вперед, но я споткнулся обо что-то, мои колени и локти ударились о палубу, и я почувствовал дрожь досок, когда при следующем крене корабля пушка с грохотом покатилась обратно ко мне. Но кто-то оттаскивал меня в сторону; раздался дикий крик, когда нога одного из матросов попала под скрипящие колеса, и чудовище врезалось в другую пушку, заклинив свое длинное дуло в ее талях. И на этом ее веселье закончилось. Лейтенант Уильямс прыгнул вперед и засунул свой гамак под ее задние колеса.

Остановленную, сорвавшуюся с креплений пушку было относительно легко привязать к ее товарке. Это создавало двойную нагрузку на крепления, удерживавшие «ручное» орудие, но в тот момент это была лишь одна из самых незначительных угроз, стоявших перед кораблем. Итак, лейтенант Хаслам сделал все, что мог, для матроса, раздавленного пушкой, а мы с лейтенантом Уильямсом потащились обратно на квартердек, где я сменил капитана у штурвала. Лейтенант изучил движение корабля.

— По-моему, ей стало легче, сэр, — сказал он.

— Именно так, — ответил капитан, — и ветер тоже стихает.

Теперь он дул ровно. Свирепо, но уже без порывов, как раньше, и не было сомнений, что «Фиандра» идет по волнам так, как и задумали ее строители. На какое-то время мы были спасены. По крайней мере, мы так думали.

Ибо вскоре наступил рассвет, и утренний свет явил нам самое ужасное, что может увидеть моряк. Мы обнаружили, что нас несло с огромной скоростью, и мы оказались гораздо, гораздо ближе к Франции, чем думали наши офицеры. Они полагали, что мы все еще в открытом море, где есть простор для маневра. Но это было не так. Ночью Франция протянула свои руки, чтобы поймать нас, и длинная черная полоса утесов была отчетливо видна с квартердека. Они окружали нас в огромной бухте, и по мере того, как рассветало, мы могли видеть белые волны, бьющиеся о скалы у подножия утесов. Я посмотрел на других моряков у штурвала и увидел ужас в их глазах.

Вы, выросшие в век пароходов с железными корпусами, не можете себе представить ужаса того момента. В наши дни, окажись корабль в бухте у подветренного берега, он даст полный ход, и поворот штурвала выведет его в море, весело дымя трубами (а капитан, скорее всего, будет пить херес с пассажирами). Он может идти прямо против ветра, если захочет.

Что ж, под парусом так было нельзя. Капитан Боллингтон немедленно приказал положить руль на борт и попытался вывести корабль в море в крутой бейдевинд. Но это было бесполезно. Он никогда бы не обогнул северный мыс бухты, и капитан, лейтенант Уильямс и мистер Голдинг, штурман, срочно совещались, сгорбившись против ветра и брызг, перекрикивая друг друга.

— Я говорю, мы должны сделать поворот фордевинд, — сказал мистер Голдинг. — Если мы попытаемся сделать поворот оверштаг на таких волнах, ее наветренный борт уйдет под воду. Она никогда не пройдет через ветер, и нас бросит в левентик и выбросит на берег.

— Нет! — сказал лейтенант Уильямс. — Это не годится. У нас нет места для маневра. Еще кабельтов под ветер — и мы погибли. Мы должны сделать поворот оверштаг!

— Я согласен с вами обоими, — сказал капитан. — Мы не можем сделать поворот фордевинд, и я сомневаюсь, что мы сможем сделать поворот оверштаг. Созвать всю команду, приготовить якорь у подветренного кат-бакена и завести шпринг с кормового пушечного порта. Я попытаюсь сделать поворот оверштаг, и если это не удастся, я поставлю корабль на якорь с заносом кормы.

Лейтенант Уильямс и мистер Голдинг на секунду замешкались и переглянулись.

— Вы поставите на якорь с заносом кормы, сэр? — спросил Голдинг, и на его лице был виден страх.

— Если у вас нет лучшего предложения! — отрезал капитан, и Голдинг облизнул губы.

— Так точно, сэр, — сказал он, и на корабле в мгновение ока закипела яростная деятельность. Вся команда была брошена на работу, каждый матрос и юнга, от кока до сицилийских музыкантов, чтобы совершить тот отчаянный морской подвиг, на который собирался пойти капитан. В конце концов, не было смысла кого-то жалеть. Если бы это не было сделано совершенно безупречно, мы бы все вместе утонули.

Итак, двести пятьдесят человек метались в тесных пределах скрипящего, качающегося фрегата, поглощенные непосильной задачей и в непосредственном страхе за свою жизнь. Мы вытащили огромный, неуклюжий якорный канат и разложили его на палубе. Мы закрепили его за рым нашего лучшего станового якоря у подветренного кат-бакена, и боцман с помощниками стояли наготове, чтобы отдать якорь по первому же знаку. Мы завели перлинь с шпиля через кормовой пушечный порт подветренного борта и вперед, чтобы закрепить его за тот же якорный рым. А я стоял у пушечного порта номер шестнадцать с топором, чтобы по команде перерубить перлинь.

Когда все было готово, капитан Боллингтон приказал положить руль на борт и попытался привести корабль носом к ветру. Но море не позволило. Носовые паруса легли в левентик, корабль ужасно зашатался, и ветер с водой с ревом обрушились на наветренный борт; не просто брызги, а зеленые валы прокатились по баку.

— Отдать! — крикнул капитан, и боцман выбил зажим, державший якорь. Канат взвился, как живой, и, дымясь, устремился за борт, а матросы отскакивали в стороны. Одно прикосновение бегущего каната сдерет кожу до костей или утащит за якорем на дно. «Фиандра» глубоко накренилась, когда якорь вцепился в дно, и канат потянул ее за нос, и ее движение полностью изменилось, когда она пошла по ветру, разворачиваясь на якоре. Это был момент, когда решалось, жить нам или умереть.

Перлинь был короче каната и должен был выполнить всю цель маневра, а именно — развернуть подветренную корму «Фиандры» к ветру, чтобы корабль лег на новый галс и смог свободно выйти из бухты.

Порт номер шестнадцать, где я ждал с топором, находился под квартердеком, так что я не видел, что там творят ветер, канат и перлинь, но, Боже, я чувствовал, как корабль движется подо мной! И я видел встревоженные лица тех, кто был рядом и понимал значение этих движений гораздо лучше меня. Затем сами волокна перлиня заскрипели и натянулись, когда на них легла колоссальная нагрузка. Если бы он сейчас лопнул, мы бы погибли. На мгновение корабль завис на вершине треугольника из каната и перлиня. Все дрожало, как тетива лука.

Затем: «Отдать канат!» — крикнул капитан с квартердека, и нос «Фиандры» рванулся под ветер, когда команда боцмана сделала свое дело, и тяга якоря исчезла. Секундная задержка, и: «Рубить!» — крикнул капитан.

«Рубить!» — сказал я и взмахнул топором. Но мое правое плечо все еще болело, и первый удар пришелся мимо. Я выдернул лезвие из палубы и попробовал снова. Хлоп! Перлинь исчез, и «Фиандра» накренилась под ветром и пошла по кругу, по кругу, по кругу, пока реи разворачивались, чтобы наполнить паруса на новом галсе.

Затем мы затаили дыхание, когда она набрала ход и понеслась к открытому морю с такой скоростью, что малейшее касание скал разнесло бы ее в щепки. Наконец она промчалась мимо бурунов, имея в запасе не более нескольких ярдов, и вырвалась на свободу. Я тогда не знал, на какой отчаянный шаг пошел капитан и какой великолепный морской подвиг он совершил. Лишь в последующие годы это по-настоящему до меня дошло, по той тишине, что воцарялась среди моряков, когда я рассказывал эту историю. Все они знали, что такое постановка на якорь с заносом кормы, но никто из них не видел, как это делается.

После этого шторм дул еще несколько часов, и мне снова пришлось занять свое место у штурвала, но в конце концов он утих, и у нас прибавилось работы по починке такелажа и разбору завалов внизу. Кормовые окна зияли дырами, рангоут был поврежден, а снасти повсюду порваны. А внизу, в трюме, разбитые бочки с водой плавали бок о бок в грязной трюмной воде с испорченными остатками галет, муки, изюма и солонины.

Один за другим корабельные специалисты представали перед капитаном со своими скорбными докладами. С каждым новым докладом лицо его становилось все длиннее и длиннее. Наконец он не выдержал. В свою очередь, мистер Моррис, плотник, пришел с докладом. И капитан Боллингтон окончательно вышел из себя.

— Черт бы побрал ваши глаза! — сказал капитан. — Что вы имеете в виду под «сдвинута с места»?

Плотник вертел в руках шляпу и вздыхал. Он был полумертв от недосыпа. Он объяснил снова.

— Она сдвинута, сэр. Фок-мачта, сэр. Я сделал, что мог, сэр, но ее нужно вынимать, чтобы сделать все как следует. А я не могу сделать это на плаву. Что ей нужно, так это…

— К черту вас, проклятый вы салага! — крикнул капитан. — Вы смеете говорить мне, что не можете ее починить? Так, что ли? Будьте вы прокляты, ленивый, бесполезный сухопутный червь! Будь я проклят, если не лишу вас патента! Вы хотите сказать, что она должна идти в док на ремонт?

Плотник не осмелился ответить, но вмешался мистер Уильямс.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он, — но даже если бы мы могли обойтись со сдвинутой мачтой, у нас испорчена половина провизии и воды.

— Да, сэр, — добавил лейтенант Сеймур, — и карты пропали, и наши…

— К черту вас обоих, — в ярости рявкнул капитан, набрасываясь на двух лейтенантов. Он обвиняюще указал на несчастного плотника. — Вы принимаете его сторону против меня? К черту вас всех, говорю я! Я полон решимости обрушиться на французов с предельной быстротой, а вы, трусливые салаги, хотите загнать меня в порт на ремонт! Неужели вы не видите, что в тот миг, как мы бросим якорь в Англии, какой-нибудь адмирал-прохвост отберет у меня мой патент?

— Но, сэр, — возразил Уильямс, — фок-мачта сдвинута…

— Вы со мной спорите? — взревел капитан и швырнул на палубу свою шляпу. — Черт побери, щенок, я вас за это разжалую. Черт! Черт! Черт!

И этот грозный человек, только что спасший наши жизни своим морским искусством, втоптал шляпу в палубу и в обиде отвернулся. Он просто не мог смириться с мыслью о возвращении в Портсмут и столкновении с каким-нибудь офицером, достаточно могущественным, чтобы лишить его независимого командования. Ибо это могло случиться очень легко. Фрегаты были полезны, и всем адмиралам их не хватало.

— Будь по-вашему, — бросил он, глядя на наветренный борт. — Ведите ее в порт, если так надо.

И он стоял так часами, игнорируя всех нас, пока лейтенант Уильямс руководил работами по приведению корабля в порядок и кормлению команды. Капитан даже не принял участия в прокладке курса домой, оставив это целиком на лейтенантов и мистера Голдинга.

Меня снова отправили к боцману, и я помогал гонять людей, занимавшихся сращиванием и починкой такелажа. Все были еще мокрые, поэтому я не сразу заметил, что по моей правой руке стекает не вода, и что это связано с моей больной плечом. Наконец боцман заметил, как кровь с моих пальцев капает на палубу, и отправил меня вниз к хирургу.

— Снимай! Снимай! — сказал мистер Джонс. — Обнажи рану! Пусть собака увидит кролика.

И он стащил с меня куртку и рубашку, чтобы найти источник Нила, струившегося по моей руке.

— Ай! — сказал я, когда он нашел то, что искал.

— Ц-ц-ц! — произнес он. — И как это вы умудрились, любезный?

— Не знаю, сэр, — ответил я. — Должно быть, случилось во время шторма. Был слишком занят, чтобы заметить, полагаю.

— Да, — сказал он, — довольно обычное явление у людей в состоянии возбуждения или аффекта. Хм-м… что-то острое и узкое пронзило вам плечо… вот здесь!

— Ай! — снова сказал я, когда он прощупал рану и задумался о ее причине.

— Какой-то обломок щепки, я полагаю, брошенный силой бури, как копье. Так чисто, будто надрез! Хм-м… что ж, как бы то ни было, рана чистая, и, судя по вашим размерам и силе, сомневаюсь, что она вас убьет.

С этими словами он наложил пару швов и туго меня перевязал, чтобы остановить кровотечение.

— Зайдите ко мне завтра, или немедленно, если кровотечение не остановится.

Но оно остановилось, и рана быстро зажила. Я больше о ней не думал, тем более что другие пострадали куда сильнее. Человек, которому пушка раздробила ногу, пережил ампутацию мистера Джонса, а через неделю умер от гангрены. А рулевой, упавший у штурвала, утонул, сидя прямо, когда огромная волна накрыла нашу корму. На следующий день я видел, как его спустили за борт, зашитого в гамак с ядром у ног. Наш капеллан прочел заупокойную службу, и вся команда стояла по стойке смирно.

После этого, как только капитан Боллингтон перестал хандрить, и как только он проглотил свое разочарование, и как только он смирился с тем, что «Фиандра» действительно слишком повреждена штормом для авантюр против французов, и что ее действительно нельзя починить в море, он повеселел и нашел в себе мудрость затронуть именно то, что заставило всю команду из глубины души стремиться благополучно доставить корабль в Портсмут.

— Ну что, парни, — сказал он собравшейся команде, — я решил использовать все свое влияние, чтобы по возвращении в Портсмут каждый человек получил полное жалованье…

— Троекратное ура капитану! — крикнул боцман, у которого, благодаря мне, были свои (деловые) причины для скорейшего возвращения в гавань.

Матросы весело закричали «ура». Учитывая могущественные связи капитана, они чувствовали, что действительно получат часть своих денег.

— Более того, — продолжил капитан, — поскольку наше пребывание в гавани может затянуться, я не вижу причин, почему бы не привезти на борт жен…

Это было встречено громогласным, спонтанным «ура», которое затмило предыдущие овации. Сначала я был озадачен. Но Сэмми позже все объяснил, и когда через пару недель медленного, мучительного плавания мы достигли Портсмута, я получил самое интенсивное образование, какое только мог получить молодой моряк, на тему «жен».