На следующий день после моей драки с Мейсоном ко мне с предложением подошел боцман. Он сиял от уха до уха, все еще наслаждаясь своим удачным пари с сержантом Арнольдом, которые были большими соперниками.

— Ну что, юный Флетчер! — сказал он, ткнув меня в ребра. — Не хочешь ли поправить свое положение на этом корабле?

— Очень бы хотел, мистер Шоу! — ответил я.

— Что ж, прекрасно, — сказал он. — Мне в мое ведомство нужен еще один помощник, чтобы держать команду в тонусе, и ты, возможно, подходишь для этой работы.

Я подходил. Еще как подходил. И во многих смыслах, о которых он и не догадывался. Я едва сдерживал восторг. Он, конечно, видел лишь верхушку айсберга: как боцман, он отвечал за расторопность команды во всех вопросах морского дела. А это означало — лупить их по задницам, чтобы они быстрее шевелились; благородная обязанность боцманов с незапамятных времен. И чем больше матросы боялись боцмана, тем легче была задача. Но мистер Шоу толстел, а седая щетина на подбородке говорила о том, что он уже не так молод, как раньше. Поэтому он искал поддержки у своих помощников, и на данный момент у него их было четверо, все подобранные по уродству и размеру кулаков. Подозреваю, он видел во мне флагман своего маленького флота и недвусмысленно объяснил мои обязанности.

— Ты должен держаться у меня под локтем и внимательно меня слушать. Так ты научишься своему ремеслу. Но самое главное, — сказал он, сосредоточенно нахмурившись, — если я когда-нибудь укажу на кого-нибудь из матросов, вот так… и если я просто подмигну тебе, вот так… — и он разыграл небольшую пантомиму, чтобы продемонстрировать, — то ты просто выруби этого ублюдка!

— Есть, мистер боцман, — сказал я, и он удовлетворенно кивнул, простая душа.

И, конечно, я мог делать то, что он хотел; теперь на корабле не было человека, который мог бы мне противостоять. Что, в своем роде, прекрасно и замечательно. Много раз за свою карьеру я был благодарен матушке-природе за то, что она сделала меня таким всемогуще сильным. Но, на мой взгляд, медведь силен, и обезьяна тоже, но я не вижу в этом особой заслуги ни у того, ни у другого зверя. Я, например, не считаю их лучше человека, и никогда не считал, что я лучше других людей только из-за своей силы. Нет, на мой взгляд, у меня есть куда более важные таланты — таланты, которым предстояло в полной мере проявиться в ведомстве боцмана.

Что меня волновало, так это тот факт, что боцман отвечал за корабельные запасы такелажа, блоков, канатов, тросов, смолы, краски, а также за шлюпки и все их оснащение. Все эти товары были весьма ценны на открытом рынке.

О радость! О восторг! Лишь у пурсера была лучшая возможность для частных сделок, чем у боцмана. И вот я собирался вступить в это счастливое братство. Боцман покупал и продавал для корабля, за ним ухаживали торговцы, и он сам был торговцем, продавая материалы, «признанные негодными» для королевской службы. И что лучше всего, хотя мистер Шоу и был хорошим моряком и мастером грубой части своей работы, одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что он был полным профаном в том, что касалось счетов и бухгалтерии. Я видел для себя счастливое будущее, как только завоюю его доверие и сделаю себя незаменимым помощником в важных делах.

И так гордыня предшествует падению. Мистер Шоу сказал, что поговорит с лейтенантом Уильямсом, чтобы утвердить мое назначение помощником боцмана, и я, словно на крыльях, полетел искать Сэмми Боуна, чтобы рассказать ему о своей удаче. Я выпалил все разом, полный веселья, а он кивнул, странно улыбнулся и указал на пару моментов, о которых я не подумал.

— Молодец, парень, — сказал он. — Конечно, я рад видеть, что ты пробиваешься… но ты ведь знаешь, что это делает тебя чужаком, не так ли?

— Что? — удивленно спросил я.

— Ну, — сказал он, — кто на военном корабле «кошкой» машет? Может, тебе будет трудно остаться в кубрике…

Тут до меня дошел полный смысл его слов, и огромная пустота разверзлась у меня в груди. У меня никогда не было никакой семьи (я, конечно, не считал доктора Вудса и его тощую сестру), и я понял, как много для меня значат мои товарищи по кубрику. Что, если один из моих товарищей получит порку… и я должен буду ее исполнить?

— Погоди, — сказал Сэмми, видя мое выражение лица. — Я лишь сказал «может быть». Я поговорю с парнями и посмотрю, что они думают.

Он поговорил, и вердикт был таков: пока что я остаюсь в кубрике, а не перехожу к боцману и его помощникам. Это было огромным облегчением, поскольку те были грубой и глупой компанией, но важнее был тот простой факт, что мои товарищи хотели, чтобы я остался. Так что я мог продолжать жить почти как прежде. Но это был шок. Раньше мне никогда не приходилось заботиться ни о ком, кроме себя, и вдруг я оказался связан с пятью другими! Так что я остался в кубрике, занимался своими делами с грогом и табаком и следил за тем, чтобы мои товарищи питались лучшим, что мог предоставить корабль. Кроме того, я начал втираться в доверие к боцману.

Это заняло какое-то время, но в конце концов я получил полную картину. Как я и думал, его счета были смехотворны: клочки заляпанной бумаги, нацарапанные неуклюжим почерком и втиснутые в старый гроссбух без малейшего подобия порядка. Сердце у него было на месте, бедняга, и он старался как мог: немного краски здесь, бочка смолы там — все продано друзьям из торгового флота. Но он не имел ни малейшего понятия, как сводить счета, и держался на плаву лишь благодаря подачкам клеркам из Военно-морского совета, которые должны были проверять его отчетность. К счастью, я смог наставить его на путь истинный, и через пару недель после моего повышения у нас уже был припрятан неплохой запасец, должным образом записанный в наши книги как утерянный или уничтоженный и лишь ожидающий первой возможности быть проданным.

И я играл с ним честно. Я мог бы легко его обмануть и забрать львиную долю, но моим принципом всегда было то, что дело должно приносить пользу всем сторонам.

— Будь я проклят, не знаю, как ты это делаешь, — сказал он, впервые взглянув на великолепную аккуратность наших новых счетов, — но ты просто чудо, Флетчер, ей-богу. Будь я проклят, не знаю, как я раньше без тебя обходился! — Он задумчиво кивнул мне и потер большим пальцем свой щетинистый подбородок. — Знаешь что, парень? — сказал он. — Думаю, ты далеко пойдешь на службе. (Это я торжественно заношу в протокол как первый раз, когда мне было сказано нечто подобное.)

А затем этот счастливый период моего пребывания на борту «Фиандры» подошел к концу. В должное время адмирал счел, что он благополучно вышел из зоны досягаемости французов, и разрешил сопровождавшим его военным кораблям повернуть домой. Флагман и пара фрегатов направлялись в Индию вместе с «купцами», а семидесятичетырехпушечные корабли и большинство фрегатов получили приказ при первой же возможности возвращаться в Портсмут. 15 апреля они отделились от конвоя, продемонстрировав впечатляющее маневрирование флота. К тому времени я уже был достаточно моряком, чтобы оценить это, и понять, какие чудовищные усилия человеческого мастерства и мускулов заставляли дюжину огромных кораблей, тысячи тонн дуба и железа, двигаться вместе, как танцоры в бальном зале.

Но «Фиандра» не осталась с конвоем и не повернула в Портсмут. Вместо этого она пожала плоды того, что ею командовал человек, заполучивший на свой корабль племянника Первого лорда Адмиралтейства. Капитан Боллингтон предъявил специальное поручение от Их Лордств — крейсировать у французского побережья по своему усмотрению, чтобы сеять хаос во вражеской торговле.

Эта лучшая из всех возможных обязанностей означала, что мы могли свободно захватывать любое французское торговое судно, какое только попадется под руку, и отправлять его домой, чтобы английский призовой суд его у нас выкупил. Естественно, основная часть призовых денег доставалась капитану Боллингтону и офицерам, но каждая душа на борту получала свою долю в добыче, и вся команда была вне себя от радости от этой чудесной, чудесной новости. Так капитан Боллингтон стал лицензированным пиратом, как и Нельсон, Коллингвуд и все остальные в свое время. Так что те из вас, кто хмурится при упоминании о продаже королевской смолы и краски, могут учесть, что именно это и побуждало некоторых из наших самых благородных и лучших вступать в бой с врагом.

Но сначала нам предстояло попрощаться с флагманом со всеми подобающими церемониями. И для этого мы все вырядились в свои лучшие воскресные одежды, команда была построена на реях, а корабль сиял чистотой. Когда мы подошли к борту огромного трехдечного корабля, на юте можно было видеть адмирала, сверкавшего золотым шитьем, в окружении своих блестящих офицеров. Наш оркестр исполнил «Боже, храни короля», а их ответил «Сердцем дуба» (но далеко не так хорошо, как наши сицилийцы).

— Доброго дня, «Фиандра»! — крикнул адмирал.

— Доброго дня, сэр! — ответил капитан Боллингтон. — Разрешите покинуть флот, сэр?

— Можете приступать к своим обязанностям, сэр! — последовал ответ, и мы продемонстрировали флоту блестящее морское искусство, ложась на новый курс к далекому французскому побережью. К тому времени мы уже стали большими мастерами своего дела, и все было сделано без единого слова или команды. Двести человек работали как единая команда. Я почти испытал гордость.

Пару недель мы наслаждались попутным ветром и были донельзя веселой компанией, неуклонно прокладывая курс к жирным призам и богатству для всей команды. Было общеизвестно, что нашим пунктом назначения была большая бухта реки Арон, к югу от Бордо и чуть севернее французской границы с Испанией. Капитан Боллингтон прекрасно знал эту местность, так как жил там в детстве, когда его отец служил на дипломатической службе.

Огромная якорная стоянка Пассаж д’Арон была крупным центром французского торгового судоходства, и капитан Боллингтон намеревался использовать свои особые знания на практике в какой-нибудь крупномасштабной вылазке для захвата судов. Волнение на борту «Фиандры» было огромным, и по кораблю ходили слухи о том, что именно задумал капитан.

В итоге мы могли бы и не утруждать себя, ибо то, что задумал наш капитан, было ничто по сравнению с тем, что задумало море. Мы были в паре дней плавания от Франции, когда погода испортилась. Небо потемнело, воздух похолодел, и всю команду подняли наверх, чтобы приготовиться к тому, что грядет. Капитан Боллингтон орал и вопил, марсовые качались, как обезьяны, а остальная команда тянула бесчисленные снасти. Цель состояла в том, чтобы убрать как можно больше парусов, полностью снять верхние реи (брамсели и бом-брамсели) и закрепить остальные с помощью дополнительных стропов и брасов. Кроме того, по всему баку, квартердеку и шкафутам были натянуты леера, чтобы было за что держаться.

Леера! Какое веселое зрелище. Потому что они означают, что очень скоро будет чертовски сильная качка, и палубы будут подпрыгивать так чертовски высоко, что даже самый просоленный старый моряк среди вас (чтоб ему пусто было и чтоб его кости переломало) не сможет устоять на месте и пустить ветрà, не держась за свою драгоценную жизнь. Так что, если вы когда-нибудь окажетесь на корабле, где натягивают леера, последуйте моему совету: спускайтесь вниз, берите самое большое ведро, какое сможете найти, и готовьтесь блевать.

При юго-западном ветре, дувшем нам прямо в сторону Франции, капитан Боллингтон предпочел идти по ветру, а не ложиться в дрейф.

— Мистер Уильямс! — сказал он, перекрикивая усиливающуюся непогоду. — Выберите пару крепких парней для поддержки рулевых.

— Есть, сэр! — ответил тот и тут же повернулся ко мне. — Флетчер! Бегом, встать к рулевым и помочь удерживать штурвал!

Так я занял свое место у штурвала вместе с Натаном Миллером, еще одним помощником боцмана, человеком почти таким же крупным, как я.

Даже сухопутные крысы знают, как выглядит корабельный штурвал, так что я не буду его описывать, скажу лишь, что штурвал на «Фиандре» был двойным. То есть у нее было два штурвала, один перед другим, закрепленных на концах барабана, вокруг которого наматывались рулевые тали. Это были тросы из сыромятной кожи, которые шли вниз на нижнюю палубу, где проходили через блоки, чтобы воздействовать на «свип», двадцатифутовый брус, соединенный с верхушкой руля как гигантский румпель. Когда мы вращали штурвал, тросы тянули «свип» в ту или иную сторону, чтобы повернуть руль. В обычных условиях кораблем управляли двое, стоя по обе стороны от переднего штурвала. У каждого перед глазами был компас в своем нактоузе, чтобы он мог следовать курсу. Это была элитная задача, и избранные для нее, квартирмейстеры, были зрелыми моряками с огромным опытом.

В тот день Натан Миллер и я встали к заднему штурвалу, чтобы обеспечить дополнительную силу. Мы пробыли у штурвала не более нескольких минут, когда на нас обрушился основной шторм. Он налетел с порывом ветра, который заставил каждого человека наклониться против него и схватиться за шляпу. Мою сорвало и унесло в темноту, кружась, как сумасшедшая птица. В трех шагах от меня капитан Боллингтон что-то кричал в ухо мистеру Уильямсу, его сложенные рупором ладони почти касались головы лейтенанта. Но я ничего не слышал из-за воя ветра. Затем ослепительный поток дождя обрушился, как стальные прутья, отскакивая от палубы на высоту колена и жаля, как боцманская трость.

«Фиандра» рванулась вперед под чудовищной силой ветра, и штурвал задрожал, как живое существо. Мы вчетвером изо всех сил налегали на него, чтобы удержать корабль, но, несмотря на все наши усилия, мы смотрели вверх, когда с высоты донеслись пронзительные хлопки… Трах! Трах! Трах! … раздавшиеся над штормом, как мушкетные выстрелы. Это фок- и грот-марсели, сорванные с сезней, развевались рваными клочьями, растерзанные и изорванные ударом ветра. И это было только начало. Прямо на наших глазах то же самое произошло и с бизань-марселем, который с треском рвущейся парусины сорвался со своих креплений, чтобы присоединиться к своим собратьям по несчастью. Но зарифленные нижние паруса выдержали и гнали «Фиандру» вперед, зарывая ее нос в море. Брызги взлетали вверх, когда она неслась вперед, и окатывали всю палубу, так что мы уже не знали, дождь это или море нас мочит.

А за ударом ветра последовала огромная стена воды. Гряда волн такого неимоверного размера, что наш семисоттонный корабль подбрасывало вверх, оставляя в животе у каждого адский холод, когда он взлетал, а затем — прямо противоположное чувство, когда он камнем падал вниз. Это был мой первый настоящий шторм в море, и я никогда не мог себе представить размер этих волн. Некоторые были высотой с наши стеньги, от их черных ложбин до пенящихся гребней. В одну минуту мы были высоко в воздухе, с прекрасным видом на бушующую стихию вокруг, а в следующую — тонули в колышущейся долине океана, и наш взор упирался в живую стену зелено-черной воды всего в нескольких ярдах от нас.

И все это время мы боролись со штурвалом, чтобы удержать ее по ветру. Было жизненно важно принимать огромные волны на корму. Любая из них, ударь она нас в борт, снесла бы мачты и перевернула бы корабль, как бочку.

Так продолжалось часами. Дневной свет ушел, и наступила ночь, освещаемая вспышками молний. Мы были оглушены ветром, исхлестаны брызгами и измотаны дергающимся, рыскающим штурвалом. Один из рулевых внезапно упал у штурвала, и лейтенант Уильямс тут же занял его место. Не было никакой возможности спустить человека вниз, поэтому капитан Боллингтон и лейтенант Сеймур привязали его к станку карронады, чтобы он был в безопасности.

Борьба со штурвалом была неимоверной, и к нам присоединилось столько людей, сколько могло, чтобы удержать корабль на курсе. Капитан и все три лейтенанта принимали в этом самое деятельное участие. А затем огромная волна обрушилась на нашу корму, ревя, как тысяча пушек, и накрыла квартердек. Удар пришелся, как молот гиганта, и похоронил нас всех в кипящей воде. Мгновенно шум шторма исчез в зеленом, крутящемся шипении, когда воды сомкнулись над нами. Легкие напряглись, глаза вылезли из орбит, пока океан пытался утащить нас прочь. Затем вода начала сходить, наши головы оказались на поверхности, и мы выкашливали соленую воду из горла. В тот миг я увидел безумную мешанину разбитого снаряжения — рундуки, сигнальные флаги, башмаки и тому подобное — скользившую в потоке. Компасы, нактоузы, лампы и все остальное было среди обломков, когда при следующем крене корабля все это улетело за борт.

Под нашими ногами волны выбили кормовые окна и пронеслись по орудийной палубе, уничтожив большую каюту, дневную каюту и каюту штурмана вместе с корабельными хронометрами и картами, пока поток сметал все на своем пути до самого бака. По пути он сорвал с креплений пушку, и та при каждом крене корабля начала метаться по палубе, сея смерть.

Корабль пошатнулся от удара. Но худшее было впереди: ветер усилился еще больше и погнал корабль вперед, так что он зарылся носом в волны. С огромным давлением ветра в парусах и невыносимой тяжестью воды на борту он не взлетал на волны, как должен был, а проламывался сквозь них. Его балки стонали и скрипели в каждом соединении, и мы молились еще усерднее.

Затем капитан Боллингтон что-то проорал лейтенанту Уильямсу, и лейтенант кивнул. Он с улыбкой повернулся ко мне и прокричал в ухо:

— Ты со мной, Флетчер? (Святой Иисусе, что за вопрос! Что он ожидал услышать в ответ… «Нет»? или «Может быть»? или «Не сейчас, спасибо»?)

— Есть, сэр! — слабо ответил я.

Он поманил меня за собой, и капитан занял мое место у штурвала. Улучив момент, когда судно накренилось, мистер Уильямс всем телом бросился к лееру и потащил себя вдоль него. Я изо всех сил старался повторить за ним, но у меня не было ни его морской хватки, ни его проворства. Он оглянулся и улыбнулся.

«Давай, Флетчер», — прошептали его губы, хотя ветер унес звук. Он выглядел таким уверенным и таким мастером своего дела по сравнению со мной, что я восхищенно покачал головой. Он, должно быть, это заметил, потому что рассмеялся с весельем ребенка на дне рождения. А затем, пока я изо всех сил держался, в смертельном страхе быть смытым за борт, поверите ли, он отпустил леер одной рукой и хлопнул меня по плечу.

— Давай, Флетчер! — крикнул он. — Мы им покажем, ты и я!

Он ни капельки не боялся и, без сомнения, наслаждался происходящим. Я никогда не видел такого безрассудного пренебрежения к страху. Но впереди было еще большее, ибо нам предстояло справиться со сорвавшейся с креплений пушкой.