Он довольно долго стоял, глядя на надпись: «Карасайский рудно-химический комбинат». Мимо проходили люди, его будущие сотрудники. Ни одного знакомого лица. Нариман не то чтобы робел, но всякая перемена не может не волновать, тем более эта. Как его примут? Незнакомая среда, новые люди. Кто знает… Чтобы хоть немного успокоиться, он опустил в щель автомата копейку и выпил тепловатой воды без сиропа. Потом останавливался и подолгу рассматривал стенные газеты, вчитывался в приказы и объявления, разглядывал портреты передовиков производства. А вот фоторепортаж о первомайской демонстрации в городе. Лица веселые, улицы праздничные, очень светлые и добрые люди, радостные, смеются. На плечах у пап и мам сидят нарядные малыши с флажками и разноцветными шарами в ручонках. Глазенки доверчиво распахнуты в мир. Ух, как здорово! Как высоко! Все видно с папиного плеча!

Но постой! Кто же это?! Среди смеющихся, счастливых женщин такая печальная? Очень знакомо ее лицо. Боже мой! Да это же Тан-Шолпан! Почему она так грустна? Почему не смеется, как все вокруг? А может, она смеялась за секунду до того, как щелкнул затвор фотоаппарата?

Знаком Нариману и человек, идущий за ней с ребенком на руках. Чернявый, плосконосый. Да, конечно, это Жарас Хамзин. Избранный несчастной Тан-Шолпан супруг. А на руках у него их ребенок. Вот так встреча! Нежданная, надо сказать. Видишь, чем встречает тебя комбинат, Нариман Данаев?!

«Итак, оказались наши беглецы не в Алма-Ате, а в самом Карасае. Все бы ничего, но теперь я похож на человека, который пустился вдогонку и наконец настиг. Глупое положение. И поди докажи, что я и не думал их преследовать… Вот судьба!»

Как в тот день, когда Нариман впервые пригласил Тан-Шолпан в кино, вскинулось сердце норовистым жеребцом и пустилось вскачь, готовое выпрыгнуть из груди. Стало мучительно больно оттого, что стоит он одинешенек в чужом городе перед фотогазетой с незнакомыми людьми и страдает, что Тан-Шолпан не с ним. И отрадно, и горько, что не погасло в нем былое чувство. Но зачем? Не слушается глупое, простодушное сердце рассудка, болит за Тан-Шолпан. В нетерпении встает сердце-конь на дыбы, ржет пронзительно, бьет копытами, рвет удила, роняя желтую пену, не слушается ни плети, ни узды…

«Бедная Тан-Шолпан! Правильный ли ты сделала выбор? Может быть, ты была бы и несчастлива со мной. Но счастлива ли ты с Жарасом? Нашла свою долю? Судя по твоему виду, обманулась ты, девочка. Бедная девочка… Такова жизнь. Обманешь кого-то — и не заметишь, что обманутым оказался сам. Говорят же: на чужой беде своего счастья не замесишь. Думаешь, облапошил судьбу, — ан нет, сам лежишь на земле, обеими лопатками припечатан. Если жизнь такова, как я ее понимаю, то не примет она мелкого расчета и скользких уверток. Пусть дождь золотой на тебя льется, пусть обмануто пока сердце ложным чувством, но знаю я, что с изъяном оно и что не с Жарасом счастье твое, Тан-Шолпан!»

Всего ждал Нариман, только не этой встречи. И вспомнил, как увидел Тан-Шолпан впервые.

* * *

В Рудном Нариман часто встречал восходы солнца. Он стоял на краю огромного карьера и смотрел, как белое январское небо взрезает густое красное солнце. Скованное холодом, почти мертвое небо зажигается на востоке костром и медленно разогревается. Глаз невозможно оторвать от такой красоты! В один из таких рассветов на деревянной лесенке встретились ему две девчонки с теодолитом в руках. Раньше он их не видел, засмотрелся, поскользнулся и упал. Здорово упал — в голове загудело. А когда пришел в себя, то увидел, что одна из них тоже поднимается на ноги, отряхивается от снега и ругает его вовсю. А вторая хохочет, надрывается.

— Хулиган! — крикнула Нариману пострадавшая и зло выстрелила в него взглядом. Ее смуглые щеки побледнели от негодования. Черные волосы выбились из-под пухового платка. В глазах слезы сверкают. Видно, больно ударилась, когда он сшиб ее с ног. Все поглаживает локоть. А подруга ее рыженькая задыхается от смеха. Выставила белые зубки, раскраснелась и заливается. — Даже не извинится! — буркнула пострадавшая, едва не плача.

— Простите, я нечаянно, — сказал Нариман растерянно, пытаясь встать.

— Ничего! Не вы виноваты, а лед. Давайте руку! — сказала хохотушка и протянула ему горячую ладонь.

Сильная рука была у девушки. Она вытащила Наримана из снега, поставила на ноги. И не успел он опомниться, чтобы поднять теодолит, вылетевший из рук смуглянки, как получил снова.

— Невежа! — бросила она.

— Будет тебе, Тан-Шолпан! — удерживала подругу рыжая, справившись наконец со смехом. — Хватит! Ты и так его уже в землю втоптала.

Тан-Шолпан. Так началось их знакомство. Сколько же прошло времени с тех пор? Нариман снова посмотрел на снимок.

Бывает же, незначительный случай, а оставил глубокий след в его судьбе. Если бы в тот раз он не поскользнулся, то знакомство с Тан-Шолпан могло и не состояться. Теперь вот снова придется видеться. Конечно, жить в одном городе и не встречаться нельзя. И нечего краснеть да волноваться при встречах с ней, боясь обидеть, радоваться каждому ее взгляду, дрожать. Прошлое умерло. Кончено.

Успокоив себя такими словами, он наконец набрался мужества и вошел в приемную директора комбината. Девушка-секретарша попросила его подождать. Кабинеты директора и главного инженера имели общую приемную и располагались друг против друга. Обе двери обиты черным дерматином. В углу приемной стучит телетайп. Телефон звонит непрерывно. Секретарша едва успевает отвечать. Но когда выпадает минута тишины, она сразу хватается за книгу. Видно, учится. Из кабинета директора вышли двое, а на смену им зашли еще трое. Без разрешения и приглашения. Видимо, тоже из начальства. Девушка виновато посмотрела на Наримана: «Ну, сами видите. А что я могу поделать? Подождите еще немного». Нариман прикрыл глаза, успокаивая ее.

Приятная девушка. Вежливая. Обычно секретарши злые и неприветливые. А эта милая. Значит, и директор спокойный человек. От этих мыслей у него потеплело на душе.

Прошло еще какое-то время. Наримана стало охватывать нетерпение. Заметив это, девушка сказала:

— Потерпите еще. Сейчас они выйдут, и вы зайдете первым.

Вдруг дверь широко распахнулась. Нариман невольно встал. В дверном проеме показался Жарас Хамзин. Голова надменно откинута, сквозь толстые стекла очков он не мигая смотрел на Наримана.

— Здравствуй, — удивленно и растерянно сказал Нариман.

Тот молча прошел мимо, в кабинет главного инженера. Нариман посмотрел вслед. Потолстел Жарас. Брюхо стало отвисать, щеки на плечи легли. Всякие выпуклости округлились. От этого кажется, что уши у него стали маленькими. Губы вытянуты вперед, словно Жарас собирался засвистеть. Казалось, даже складчатый затылок Жараса выразил неприкрытую ненависть к Нариману. Убить готов. А спина непроницаемая, неприступная, хоть и похожа на подушку для булавок. «Дурак я, дурак! — подумал Нариман. — И надо было поздороваться с этим скотом! Он же на меня как на пустое место смотрит, за человека не считает. Когда же я избавлюсь от дурной привычки лапшу бросать тому, кто бьет меня камнями. Камнем и отвечать надо, камнем! Только так!»

Он был недоволен собой, презирал себя, ненави…

— Входите же! — громко сказала девушка.

Он провел ладонью по лицу, как бы смывая гадкий осадок от встречи, и быстро прошел в кабинет.

Лицо директора Оники было привлекательным. Две глубокие морщины отделяли впалые щеки от твердого рта. Нижняя губа слегка выдавалась вперед, придавая усталому лицу озабоченный вид. Высокий, он казался сутулым, словно нес на плечах давящую тяжесть. Глаза, увеличенные выпуклыми стеклами, смотрели на собеседника пронзительно, испытующе. Узнав, что Нариман приехал к ним из Рудного, он снова встал с места и вторично пожал ему руку.

— Замечательно, молодой человек! Превосходно, я вам скажу! — воскликнул директор, довольно потирая ладони. — Сказать по правде, мы очень нуждаемся в таких специалистах, как вы. Так позвольте узнать, кем вы работали в Рудном?.. Начальником участка, а потом заместителем начальника рудника. Ого! И все бросили и приехали к нам? Вам, наверно, нужна должность, соответствующая прежней, а? Я вот хочу предложить вам одну работу, не знаю, согласитесь или нет. Очень трудная, скажу вам, работа. Очень даже трудная…

Оника раскашлялся, вставил сигарету в мундштук, затянулся и положил сигарету на край хрустальной пепельницы. К потолку потянулся сизый дымок.

«О! Богатый, видать, комбинат, — отметил Нариман. — Пепельницы хрустальные». Слова директора о том, что работа трудная, нимало его не встревожили.

— Вам не приходилось слышать о Нартасе?.. Ну конечно, слышали. Так вот, в недалеком будущем там открывается новый рудник. Это в восьмидесяти километрах отсюда на северо-запад. Проблемы карьеров Чулак, Аксай, относящихся к Карасаю, уже решены. Остается Нартас, который изрядно-таки измучил нас. Конечно, после Сарбая Нартас вам может показаться адом. Поэтому если вас пугают предстоящие трудности, то лучше скажите сразу.

Сигарета наполовину сгорела, и дым уже не курчавился, а тянулся бледно-серой лентой прямо вверх.

— Скрывать от вас я ничего не стану. Насильно там никого не удержишь. Условия собачьи. Да и собака жить не станет, если ее не привязать. Пока там нет ни одного дома, рабочие живут в вагончиках. Летом там, пожалуй, жарче, чем в аду, а зимой сплошные бураны и морозы. Ветер ураганный, достигает пятидесяти — сорока метров в секунду. Текучесть кадров большая. Рабочие не хотят жить в подобных условиях. Мало кто может вытерпеть такое. Ну как? Что скажете?

Когда директор задал свой последний вопрос, пепел сгоревшей сигареты наконец упал в пепельницу. «Какую же работу он собирается мне предложить? Видно, придется делать то же, что и в Рудном. Но там я был заместителем начальника рудника, — подумал Нариман. — Ну что ж, ладно. Конечно, здесь, в Карасае, было бы легче… А, будь что будет». И он сказал:

— Согласен ехать, Константин Александрович.

— Но я тебе еще не говорил, кем ты будешь работать.

— За чинами не гонюсь. Лишь бы работать по специальности.

Оника пристально посмотрел на сидящего перед ним инженера, помолчал, не зная, верить ему или нет.

«Пусть будет Нартас, — окончательно решил про себя Нариман. — Подальше от Хамзина и Тан-Шолпан».

— Хорошо! С завтрашнего дня вы главный инженер рудника «Нартас», — сказал наконец директор. — Сегодня можете отдыхать, а завтра с утра получите приказ и документы. А пока они пусть у меня останутся. Ну, желаю успеха, до свидания, товарищ Данаев!

Директор встал с кресла и протянул ему руку.

Нариман не ожидал такого назначения. «Главный инженер! Главный!»

Выходя в приемную, он услышал, как секретарша сказала по диктофону:

— Товарищ Хамзин! Вас приглашает к себе директор!

Нариман вышел в коридор и увидел идущего навстречу Жараса. Размягченный доброй беседой с директором, Нариман вдруг подумал: а к чему их вражда? Зачем? Жизнь и без того коротка. Всегда лучше добрые отношения, ну хоть мало-мальски терпимые. Что было, то прошло, пережито. Совсем не общаться, видимо, невозможно. И он стал поджидать Хамзина. Однако, увидев, что Нариман ждет его, Жарас резко повернул назад и скрылся в своем кабинете.

Это был явный знак неприязни, непримиримости. «Ну и ладно. Можешь обратно забрать жеребца, которого дал для кочевки, — вспомнил Нариман старую поговорку. — Не хочешь мира — будем воевать. Мне-то что? Меня не убудет. Все то зло, что мог, ты уже причинил мне. Но до чего нутро у тебя черное да злопамятное! Да пропади ты пропадом!» И он пошел к выходу.

«А может, ему нестерпимо стыдно передо мной? Может, у него от чувства вины не только лицо горит, но и сердце полыхает? Гм… Стыдится? Что-то по нему не видать, чтобы он стыдился. Рожа лоснится, щеки тугие, как пшеничные зерна, жаренные в масле. И глаза у него не виноватые, а ненавидящие, холодные. Не облагораживай его, Нариман».

Он вышел на улицу. Все кругом залито солнечным светом. Чистое и голубое небо. Широкая улица. Примерно через квартал Нариман миновал универмаг и дошел до новой гостиницы, которая стояла особняком почти за городом. Пришлось ему немного пройти по тропе среди нетронутой степи. Горький, терпкий запах полыни — жусана — остро ударил в ноздри и принес неожиданное облегчение.

Гостиница на самом краю города. За ней — горы. Кудрявые от лесов сопки и резкие черные пики. Чем дальше, тем выше становятся они, налегая друг другу на плечи. Поучиться бы у них людям всегда подставлять ближнему надежное плечо. Ни одна вершина не подведет, не осядет, не расколется, будет молча и недвижно, как часовой, выполнять свой нелегкий долг. Если убрать нижнюю опору, обрушится вся громада, наполнятся скалами ущелья, обрушатся в долины, сползут в реки хребты. Горы поддерживают друг друга и потому достигают небесных высот.

Почему так долго живут пирамиды древних владык Египта, фараонов? В одну эпоху с ними строились прекрасные и не менее величественные здания в Вавилоне, в городах Средней Азии, в Иране… Но где они? Пропали, не оставив следа. А пирамиды живы. Почему? Не потому ли, что пирамиды широки у основания и сужаются к вершине? Как горы. Широкому основанию легко выдержать большую тяжесть. Вот почему в Мысре[6] уже пять тысяч лет стоит не подвластная времени пирамида фараона Хуфу. Хеопсом звали его греки. А что касается современников Хуфу, живших в Вавилоне и в Средней Азии, то они строили свои дома, дворцы и гробницы, как это делаем мы сейчас, то есть основание и вершина одинаковы, хоть переворачивай с ног на голову. Они не выдержали тысячелетий.

А горы наши как те пирамиды. Вернее будет сказать — пирамиды похожи на горы. Сначала идет небольшая возвышенность, потом крутоватый подъем, ряд холмов-прилавков, горы, покрытые лесами, горы, одетые в ельник, могучие голые скалы и снега. И все постепенно надстраивается, уходит вверх пояс за поясом. Тут вам и травянистый холм, и чащи дикой малины, и альпийские луга. Все выше и выше, пока не увенчаются пиками. Вот и стоят горы миллионы лет. Стоят и хранят свои сокровища. И отдают свои клады по частям. Как пирамиды. Но разве сравнить сокровища фараоновых пирамид с богатством родных гор!

Завтра с утра Нариман получит официальное назначение на должность главного инженера Нартасского рудника и выедет на новое место работы. Хотелось бы повидаться с мамой, увидеть аул, что лежит за этими горами. Совсем близко, только стоит Карасай перевалить. Улетел бы туда, да крыльев нет. Прямой дороги тоже нет, приходится ездить долгим, кружным путем через Шуглу, через перевал Куюк. Если ехать верхом, можно срезать путь, проехать напрямик к аулу. Через Карасай. Но кто даст ему лошадь?

Лошади. Нариман вспомнил, что утром проезжал мимо больших табунов. Еще заметил — в стороне от того распадка, где паслись лошади, дымился рудник Чулак. Конечно, под одним из склонов стоит юрта табунщика. Может, целый аул… Наримана вдруг охватила тоска по дому. Он стоял у входа в гостиницу и смотрел на горы, за которыми находился родной аул.

Что сталось бы с человеком, если бы он не умел тосковать? Что сталось бы с миром, если бы дети не скучали по родителям, а матери по сыновьям? Надо быть благодарным природе за этот бесценный дар. Как хорошо, что и теперь, когда человек укротил скорость, одолев земное притяжение, создав ракету, сердце его осталось беззащитным перед тоской по родному дому…

Было время, когда Нариман почти забыл о своем ауле, о доме. Очень напряженно жил он тогда, работал днем и ночью. И сделал свое дело. Осушил карьер в Сарбае. Родина стала получать больше руды. Теперь же, когда Сарбай позади, когда предстоящие заботы еще не захватили его, воспоминание о доме всплыло из глубин души и все более властно овладевало им. Он затосковал. Но затосковал не только по матери и по аулу. Кто-то еще стучался в сердце. Но кто?

Он долго сидел на красном граните гостиничного подъезда, пока его что-то не потревожило. Он поднял голову. Взгляд его упал на проходившую молодую женщину. Она так живо напомнила ему Тан-Шолпан, что вскинулось сердце, потянулось вслед за ней, но он тут же погасил порыв, рассердившись на себя. Что ему до женщины, давно ставшей чужой? Что осталось между ними, какая связывает их нить? Все оборвано, никаких связей. «Каменным стань, если встретишь ее невзначай, — заклинал себя Нариман, — холоден будь, как льдина, неприступен, как утес. Пусть почувствует она твое презрение. Разве не достойно презрения предательство? Можешь даже и вовсе ее не заметить. И без петуха рассвет наступает. И без курицы солнце восходит». Нариман проживет не хуже других и без Тан-Шолпан. С голоду не умрет, в тряпье не оденется, от кочевья не отстанет. Это дай ей понять. Теперь от нее нечего ждать.

Нет солнца. Как это верно сказано! «Мотылек» — второе имя Тан-Шолпан. Крылышки-то обгорели, теперь далеко не полетит, нет. Порой Наримана терзали такие мысли: «За что? Почему она так легко обманула меня? Конечно, причина кроется не в том проклятом бумажнике, подброшенном детьми на дороге. А что же тогда? Чем Хамзин лучше меня? Какие у него преимущества передо мной?»

В Рудном Хамзин был одним из руководителей комбината. Работал председателем техсовета. С горем пополам защитил кандидатскую. Видный был мужчина. Есть такие — конный не покинет седла, пеший, чтобы посмотреть, не остановится, но женщина без внимания мимо не пройдет. Из таких он, надо отдать должное. Правда, сейчас расплылся, пузо отрастил, а то был плечистый мужчина, с широкой грудью, уверенный.

А Нариман был рядовым инженером для Тан-Шолпан, бесперспективным, не растущим, одним из «пеших специалистов». Кто на коне, тому внимание, кто на земле, того не видят. Вот и причина. А что сделал Нариман, чтобы стать заметным? Ну, «руку» шагающего экскаватора удлинил да принял самое активное участие в осушении карьера Сарбайского рудника. Кому докажешь, что это его рацпредложение использовал для своей кандидатской работы Жарас Хамзин, председатель техсовета? И Нариман уподобился той вороне, которая сыр во рту держала, да выронила. Тогда Тан-Шолпан и увидела, кто чего стоит. И сделала выбор. Вот так оно и было.

* * *

— Вы знакомы с Хамзиным? — спросил директор, когда Нариман пришел к нему на следующее утро.

— Знаю его, — сказал Нариман и встревожился.

Директор был уже не так приветлив, как вчера. Брови нахмурены, глаза суровые. Теперь он не вставлял сигарету в янтарный мундштук, а курил так. Мучительный кашель, сотрясший директора, напугал Наримана. Но приступ прошел, и Оника, сняв очки, вытер платком покрасневшие от выступивших слез глаза.

— Я его знаю. Мы с ним работали на одном комбинате, — повторил Нариман.

— Оказывается, вы в Сарбае были виновником большой аварии, и вас судили. Почему вы скрыли это вчера? — строго спросил директор.

— Авария действительно была. Но не по моей вине. Никто меня не судил. Комиссия комбината выяснила мою невиновность, и мне разрешили продолжать работать на старой должности. Более того — чуть позже доверили работу заместителя начальника рудника.

Сигарета дрожала в руках Оники, пепел вот-вот должен был упасть на стол. Этот серый комочек сгоревшего табака вдруг напомнил Нариману «козырек». Тот самый «козырек», который свалился на бульдозер пьяницы Сембая. Бывает, экскаваторщики вырубают породу по горизонту и оставляют над головой такие «козырьки». Они очень опасны. Пьяный Сембай остановил свой бульдозер под таким «козырьком» и уснул. «Козырек» обрушился и…

— Странно. Ничего не могу понять! — удивился Оника. — Вы говорите так, а Хамзин иначе. Не понимаю. Хамзин — главный инженер комбината, я не могу с ним не считаться. Конечно, я вправе решить и без него. Но Хамзин лицо заинтересованное. Он ваш непосредственный начальник и не может оставаться безразличным к приему новых людей. Так вот, знайте, что он против.

«Что делать? Рассказать о наших отношениях с Хамзиным, ничего не скрывая? Может, сказать, как он защитил свою кандидатскую, как был против наших предложений, всячески препятствовал им, а потом украл и защитил как диссертацию? Выложить все, а? Но как сказать о том, что он и любимую у меня увел? Знает ли директор, что он оставил жену с двумя детьми? Но… говорят же: не рой другому яму — сам в нее упадешь. Почему он всегда встает на моей дороге? Никакой вины у меня перед ним нет, а он всюду стремится причинить мне зло. Или боится моей мести и хочет, чтобы я был подальше от него? Неужели нет нам двоим места в широком мире, неужели тесно на таком гигантском комбинате?»

— Говорите, — приказал Оника и так страшно закашлялся, что лицо посинело.

Нариман ждал, пока пройдет приступ, молча водил пальцем по столу.

— Решайте сами. О чем мне говорить? Я приехал к вам не с улицы, не сам по себе. У меня направление. Вернусь в Рудный, если я вам не подхожу. Ничего для меня страшного не произойдет.

— Так, так… В Рудный… — Оника задумался. Пристально глядя на Наримана, он удобней уселся в кресле. — Рудный… Знаете что, не спешите. Сан… Сандыбаев вот!.. Погуляйте пока, только не уходите далеко.

Нариман молча кивнул головой и вышел.

Он сразу понял, что судьбу его решит телефонный звонок. Конечно, Оника знает Сандыбаева, директора Соколовско-Сарбайского комбината. Оника ему позвонит. И решит так, как скажет Сандыбаев.

Вот жизнь! Никуда не денешься от прошлого. Теперь ему вспомнились встречи с Сандыбаевым. Кажется, между ними никаких трений не возникало. И относился директор к нему неплохо. Правда, после истории с Сембаем он приказом освободил Наримана от должности, но потом, как только комиссия все выяснила и доказала его невиновность, восстановил его на работе. А что еще? Больше, пожалуй, ничего такого не было. Другой на месте Наримана сумел бы себя показать, понравиться и запомниться начальству. Сейчас Оника спросит: «Что за человек Данаев?» Конечно, спросит. А Сандыбаев ответит: «Что за Данаев? Какой такой Данаев?»

Вот тогда будет весело. Но это вполне возможно. Комбинат велик. Инженеров, подобных Данаеву, много. И Сандыбаев не обязан помнить каждого.

Из-за таких вот мелочей, которые и внимания-то не стоят, круто меняется судьба.

Время в таких обстоятельствах начинает ползти с мучительной медлительностью. Нет ничего труднее, чем ждать и догонять. А тут не свидания ждешь, а решения собственной судьбы. В голову разные мысли лезут. Сомнения начинают одолевать. Тревога поднимает голову, как холодная змея со стеклянными глазами, и сердце холодеет. Теперь, когда у директора возникли сомнения, он его, конечно, главным инженером не поставит. Что тогда делать? Вернуться в Рудный? А с чем возвращаться? С поражением? Сказать, что его в Карасае не приняли? Какое расстояние между Рудным и Карасаем? Три тысячи километров. На одном конце провода Сандыбаев, на другом — Оника. И разговор идет о Наримане Данаеве.

Большим людям нельзя ошибаться в оценках людей. Справедливость их должна быть вне сомнений. Волос они должны уметь разделить поровну, чтоб ни у кого не было обиды. Особенно когда решается судьба человека. Одно ведь только слово — и судьба решена. Предположим, что Сандыбаев сидит в своем кабинете в дурном расположении духа. План, скажем, горит. Или выговор сверху получил. Всякое бывает. Всем то хорошо, то плохо, то весело, то грустно. Кто знает, как себя чувствует сейчас Сандыбаев. Может, его и вовсе нет на работе. В командировке, в Алма-Ате, а то и в Москве. Тогда Онике придется расспрашивать о Наримане других людей. А что скажет тот, другой? Какой еще человек подойдет к телефону?

Такие сумрачные мысли туманили Нариману голову, когда он шел по знакомым коридорам. Взгляд его снова упал на первомайские фотографии. Все веселы и смеются, кроме нее. Одна она грустна. Почему? «Эй, Тан-Шолпан! Тан-Шолпан! Трудные дороги выпали в жизни нам обоим. И тебе, и мне один человек жить мешает». Но он тотчас себя одернул. Почему это он решил, что она несчастна? Сладко ест, мягко спит. Одета как королева. Замуж вышла за своего желанного, никто ее не принуждал. Нашла себе пару, равного ей спутника. Правда, чужое счастье разрушила. Разбила не одну судьбу. Дети травмированы. Жена оскорблена. Слезы невинных детей обернутся лютыми пулями и будут всегда бить прямо в сердце. А чем виновата брошенная жена? Ее слова, ее обида будут настигать разлучницу повсюду и хлестать, как бич по обнаженным ранам. Это справедливо.

Нариману очень захотелось увидеть Тан-Шолпан и спросить ее:

«Ну как? Счастлива ли ты?»

Может, именно сейчас ей этот вопрос и нужен. А если она в свою очередь спросит:

«Счастлив ли ты, Нариман?»

Одно только слово — и стало бы легче. Почему люди в самые нужные, важные минуты жалеют друг для друга доброе слово? Безвестные аульные акыны, как вы точно сказали:

Что нужно человеку, кроме человеческого участия и доброты? Если бы сейчас кто-нибудь подошел и спросил: «Как дела твои, Нариман?» — это обрадовало бы его больше, чем все золото мира. Одно лишь теплое слово. Вот что ему было необходимо сейчас, как воздух. Для погибающего от жажды в Сахаре капля влаги спасение. Для Наримана этой каплей воды было бы дружеское слово. Человек оказал бы ему большую услугу, спас бы его. Случайно, скажем, очутилась бы сейчас рядом с ним Тан-Шолпан и сказала: «Здравствуй, Нариман!» — и он бы все простил ей, обо всем забыл.

Но никто не подошел к Нариману и не справился о его здоровье и делах. Люди ходили вверх и вниз по лестнице, мимо Наримана, не обращая на незнакомого человека никакого внимания. Все чужие. Правда, некоторые бросают в его сторону заинтересованные взгляды. С чего это парень так старательно изучает первомайский фоторепортаж?

Директор сказал: «Не уходите далеко». И привязал его к этому коридору. Проходили минуты и часы в изучении приказов, объявлений, инструкций, статей стенной газеты и фотомонтажа между вторым и первым этажами, между небом и землей, на маленькой площадке. О чем только Нариман не думал! «Почему он заставляет меня так долго ждать? Или забыл за делами обо мне? А может, все из-за телефона? Нет людей несговорчивей телефонисток. Ах, эти телефонистки! Хоть кол у них на голове теши, хоть бей палицей, их не пробьешь. Задумаешь поговорить с другим городом, так они из тебя все жилы вытянут. «Девушка! Скоро?» — «Ждите!» И трубка летит на рычаг. Кто может сейчас поручиться, что не по их вине задерживается разговор с Рудным? Не соединяют — и все».

И о том думал Нариман, и об этом, о пустяках и о серьезном, когда в дверь вошел старый человек в круглой бобровой шапке — борике. На ногах у него бескаблучные, мягкие ичиги и азиатские остроносые калоши. Но одет он вполне в современный костюм европейского покроя. Воротничок свежей рубашки сияет белизной.

«Да, видно, ты не из простых, аксакал», — подумал Нариман, разглядывая старика. Увидев, что тот собирается подняться на второй этаж, Нариман решил помочь ему, поддержать хоть под локоть. Он быстро сбежал по лестнице и поздоровался:

— Ассалаумагалейкум, аксакал!

Старик пристально посмотрел острыми, молодыми глазами на Наримана.

— Уа, алейкумассалам! Чей ты, мальчик? Проведи меня к директору. У себя он, не знаешь? Поговорить хочу с ним.

— А в чем дело, если не секрет, ата?

— Ой, ну что вы за интересный народ! — вдруг остановился старик на полпути. — Лето жаркое. Завтра суббота, послезавтра воскресенье. На эти два дня вы бежите из города. А куда бежите? Да все к Сунге, там и отдыхаете в тенечке да на зелени. Верно я говорю?

— Верно, верно, — поспешил согласиться Нариман, хотя не понял и половины из того, о чем говорил старик.

— Коли так, зачем же позволяете совхозному скоту губить молодые деревца, а? Полежать в тени, на травушке поваляться вы мастера, а когда заходит речь о том, чтобы охранять природу от скотины, то вы той же самой скотине уподобляетесь. После нас, мол, хоть трава не расти. Это порядок? Внушили бы совхозному начальству, чтобы те наказали пастухов и скотников, а то те совсем распустились, днем и ночью пьют водку, а скотина бродит, где хочет, и в заповедниках государственных, и на землях несовхозных. Почему не обуздаете? Никаких мер не хотите принимать!

Старик так сурово посмотрел на Наримана, что тот растерянно стал оправдываться:

— Аксакал, я только недавно приехал. Я здесь совсем новый человек и не в курсе…

— Довольно! — оборвал его старик. — Все вы стараетесь увильнуть! Как правду сказал, так он сразу же новым, как монета, представился ишь! И ничего-то он не знает, младенец какой! Ты казаха сын? В Казахстане живешь?.. В СССР? А может, ты из Японии? Почему же тебе наши дела, наши болячки чужими стали? У нас здесь много неказахов, да только они себя чужими не считают и их никто чужими не считает, а?

Нариман был готов сквозь землю провалиться.

Аксакал даже и не взглянул на людей, ожидающих приема к директору, а, сложив камчу пополам, сразу прошел в кабинет, словно собираясь выпороть Онику. Смело вошел, как в свой дом. Если бы на месте старика был кто-нибудь другой, то раздраженные ожиданием люди разорвали бы его на части. А так — промолчали. «Вот бы мне такие способности! — с легкой завистью подумал Нариман. — Я бы во все важные двери входил с таким же достоинством и правом да высказывал бы все, что накипело на душе, прямо в лицо самым ответственным людям. Откуда такое природное достоинство и гордое право у аксакалов? Глаза у него как острия ножа, так и впиваются в душу. Нос с горбинкой. Бородка красивая, треугольником. Стан прямой, как у юноши. Весь вид старика вызывает невольное уважение. Я даже оробел перед ним…»

Прошло минут пятнадцать. Дверь распахнулась, и старик вышел, продолжая на ходу что-то говорить. Оника провожал его, уважительно поддерживая под локоть. Старик заметил Наримана и обратился к директору:

— Эй, товарищ Оника, вот этот мальчик себя посторонним назвал. Разве он чужой у нас? Для меня ты не чужой, сынок, приезжай ко мне в Сунге. Будет свободное время, приезжай непременно.

Нариман улыбнулся молча и приветливо.

— Никакой он не посторонний, — неуклюже попытался прикрыть смущение директор. — Свой он. Главный инженер вновь открывшегося рудника в Нартасе товарищ Данаев.

— А! Баркалла! Ладно, товарищ главный инженер, тогда подарок за мной за хорошие новости, за твой приезд, и поздравления с новосельем за мной. Если спросишь Ахана, что живет в Сунге, всякий тебе скажет, все там меня знают. Приезжай. — С этими словами аксакал ласково похлопал молодого инженера по спине, как бы извиняясь за недавнюю свою резкость и с просьбой не держать на него обиды.

«Наши старики так горды и великодушны, — подумал Нариман. — Уйдут — и, сумеем ли мы, молодые, сохранить это достоинство? Прямоту, честность, независимость, умение говорить, невзирая на самые толстые лица, способность чувствовать боль за других, нежелание отдавать никого злу… Вот ведь, совсем не знает меня, а в гости к себе зовет. Гостеприимен, как вся степь. Иллаги! Доброе наследство оставляют старики…»

— Ну, Оника, не забудь того, что я тебе говорил. Приезжай ко мне в гости, прошу. Если ты не поможешь, то от других нечего и ждать, — взял он руку директора.

— Агай, не беспокойтесь. Я сказал, — значит, сделаю. Я же с директором того совхоза при вас говорил по телефону. Все будет выполнено. Желаю вам здравствовать!

Оника пошел проводить старика. Возвращаясь к себе, он резко остановился рядом с Нариманом:

— Данаев, забери приказ.

* * *

Поведение Жараса Хамзина удивило Онику. Он с Нариманом Данаевым оказался из одних мест, в одной школе учились, один институт заканчивали. Обычно такие люди бывают ближе родственников, их отношения отличает особая дружба. Так должно, по идее, быть. Однако Жарас Хамзин всячески старается опорочить Данаева. Оника задумался. Нервозность и плохо скрытая неприязнь, откровенное нежелание Хамзина работать с Данаевым вызвали у директора сомнения. Слишком уж он суетился, Жарас Хамзин.

— Еще не знаем, чем нас будут потчевать, даже будут ли, а уже благодарим, возносим, должность главного инженера даем. Не слишком ли щедро? Конечно, вам лучше знать, Константин Александрович, но я должен высказать и свое мнение. К, тому же вы совсем не знаете Данаева. — И Хамзин посмотрел на директора из-за роговых очков с толстыми стеклами.

— Хорошо, а кого вы думаете предложить на то место? Все того же Ахрапова? — спросил Оника.

— Да, его, — твердо ответил Хамзин. — Конечно, Ахрапова. Это наш кадр. Геолог, знающий каждый камень в Каратасе, испытавший и зной, и холод этих мест. Закаленный инженер. Я не понимаю, Константин Александрович, почему вам не понравился Ахрапов? Коллектив его знает. Как посмотрят люди, если мы под ручки приведем им в начальники человека, которого они и в глаза раньше не видели? Вы об этом думали? Этого вот, вашего…

«Этот вот»? Что-то словно толкнуло в грудь Онику. «Вашего»? Как он разговаривает! Что за недопустимый тон. Да что он, родственника своего тянет в главные или кума?

Аманкул Ахрапов, за которого так хлопотал Жарас Хамзин, был инженером, но не горняком, а геологом. С геологией он распрощался с легким сердцем и сейчас работал заместителем главного инженера по технике безопасности на руднике Нартас.

«Данаев же горный инженер, — старался спокойно рассудить Оника, — к тому же он прошел отличную школу на Соколовско-Сарбайском месторождении. Ко всему он не летун, приехал к нам не сам по себе, а по направлению. К тому же очень подозрительна ненависть Хамзина к этому человеку, как бы ни старался он ее скрыть, она бросается в глаза». Директор был опытней, старше и по должности, и по возрасту, но Хамзин вызывал у него какое-то странное опасение. Во внешности, в жестах, в походке Хамзина была величественная внушительность, слова он произносил важно, и все это невольно действовало, даже угнетало. Случалось, что незнакомый человек, заставая Онику с Хамзиным вдвоем, первым без колебаний протягивал руку Жарасу и дело свое начинал излагать ему же. Начальственная солидность определяла весь облик главного инженера, сильно ощущалась в его манере недоуменно и гордо вскидывать бровь.

Эта чиновничья надменность совсем не нравилась Онике, но он старался не обнаруживать своего недовольства. Врожденная деликатность, природная скромность мешали директору сделать ему замечание.

«Разумеется, Хамзин лучше меня знает Данаева. Другое дело, как преподносит он мне свое знание. Не играет ли тут решающей роли недоброжелательное отношение?» — размышлял Оника.

— Даже если мы поставим Ахрапова главным инженером, городской комитет партии не утвердит наше решение, — сказал наконец Оника, радуясь, что нашел серьезное возражение против кандидатуры Хамзина. — У него есть выговор за пьянство. Об этом вы и сами хорошо знаете. Но почему-то настаиваете на своем.

Хамзин огорченно потупился, но тут же ожил, словно нашел выход:

— Константин Александрович! За одну ошибку человека дважды не наказывают. Правда, Ахрапов допустил некрасивый поступок, достойный сожаления. Но он все понял и раскаивается. Исправился парень. С тех пор ничего такого не повторялось. А откуда вам известно, что Данаев не пьяница? Вы его не видели пьяным, вы не знаете, что он ночевал в милиции, а я видел и знаю, как он в вытрезвителе шумел. Аварию допустил. Мало этого?

«Ах, досада! Неужели это правда? Надо выяснить. Обязательно».

— Хорошо, Жарас Хамзинович, я подумаю. Не будем торопиться с выводами. Можете идти.

Хамзин вышел. Увидев в коридоре Наримана, он вдруг засомневался: «Может, не стоит вставать ему поперек дороги, все же росли вместе…» Но этот добрый порыв тут же пропал, улетучился без следа, на смену ему пришло окончательное решение: «Нет, присутствие Наримана здесь нежелательно. К хорошему оно не приведет».

* * *

Действительно, однажды Нариману пришлось ночевать в милиции. А случилось это так. У него разболелся зуб. Кто-то посоветовал выпить граммов сто водки, и боль утихнет, а то и вовсе пройдет.

— Но я же в рот не беру эту проклятую водку, — простонал Нариман.

— А тебя никто и не заставляет пить ее каждый день. Прими в качестве лекарства. Ничего страшного. Зуб, видать, не на шутку разнылся, лица на тебе нет.

И советчики налили ему полный граненый стакан. Проинструктировали:

— Закрой глаза и пей залпом!

И он выпил. Голова закружилась, лицо и глаза покраснели, ему стало легко и весело, но зуб не унимался. Наоборот, еще сильней задергал, и Нариман отправился к врачу.

В поликлинике его не пустили дальше порога. Он удивился и спросил у суровой вахтерши:

— Но почему?

— Врачи пьяных не осматривают. Иди, парень, отседова! Ты выпимши крепко, ну, и иди домой.

— Поймите же, у меня зуб разболелся, терпения нет.

— А чего не понять-то, все ясно, — сказала старуха. — Проспись дома, потом приходи.

— Мне необходимо к врачу. Пустите меня. Вы не имеете права не пускать!

— Какое тебе право, пьяница?! Я тебе покажу право! Ну-кать, пошел вон! Пошел, тебе говорят! Право ему, выпимшему! Дома, поди, бабу колотит, право ей толкует. На шею скоро сядут, выпивохи!

Нариман не уходил. Схватившись за щеку, он ничего почти не слышал и только раскачивался от мучительной боли. А старуха в это время сняла трубку и басом сказала:

— Милиция!

Милицию ждать долго не пришлось. Очень скоро подъехал мотоцикл с коляской. Два милиционера. Один за рулем, другой сзади. Вот тут старуха разошлась, раскипятилась:

— Фулюган! На меня с кулаками кинулся! Илкаголик! Орать начал, приказывать. Управы на их нет, распустились!

Нариман слышал ее крики, хотел было сказать: «Матушка, ну что я вам сделал?» — но язык заплетался. Зубная боль заполнила голову. А тут еще эта злая вахтерша. Больно, обидно, и злость берет. Милиционеры подхватили его с двух сторон под руки и повели к мотоциклу. Нариман еще никогда не испытывал такого унижения. Он дернулся: «Где справедливость?» Но сделал только хуже себе. Милиционеры ухватили его крепче, поволокли.

— Да не виноват я! — вырвался у него вопль.

— В отделении разберемся, гражданин.

— Получил? Так тебе и надоть! — злорадствовала позади старуха. В ее голосе слышалось удовлетворение.

Наримана усадили в коляску, застегнули перед ним фартук. Затрещал мотоцикл и помчался по улицам Рудного. Нариман даже не предполагал, что в городе есть такие переулки. Мотоцикл выскочил из улочки, пробежал и остановился возле желтого дома. Наримана ввели сюда. Высокая женщина в белом халате поднесла к его рту что-то блестящее. Глаза под очками у нее были строгими.

— Дыхните! — приказала она.

Нариман послушно с силой выдохнул воздух. Врач посмотрела на милиционеров и заявила:

— Высшая стадия.

Ее слова все и решили. Наримана раздели догола. К тем двум присоединился еще усатый милиционер, который, подталкивая Наримана, провел его к какой-то каморке с холодным цементным полом и с грохотом закрыл за ним дверь. И тут же со всех сторон ударили в Наримана холодные струи воды.

Через некоторое время пытка прекратилась, его вытащили и повели в другую комнату, где уложили на жесткую и узкую койку, пристегнув руки какими-то ремнями. Теперь зуб уже не ныл и не дергал, он громко вопил, заполнив болью всего Наримана. Не было сил сдерживаться. Боль рвалась наружу. Нариман стонал и плакал от боли и обиды, но никто не обращал на него внимания. Потом он начал вопить. Не было даже возможности рукой зажать щеку. Все считали, что он просто очень пьян. Смеялись над ним. Один из клиентов вытрезвителя, отдыхавший на соседней койке, сказал недовольно:

— Ты, земляк, из какого театра? Это не ария Сусанина? Ну и поешь, и не заткнешься…

Утром Наримана отпустили. Больной зуб воспалился, корень стал нарывать, щека раздулась. Но в этом заведении работали оперативно. Успели послать бумагу на имя директора комбината о том, что их работник гостил в медвытрезвителе.

А Нариман попал в больницу по направлению зубного врача. Сделали операцию, но опухоль еще долго не спадала.

Потом все обстоятельства того неприятного случая выяснились, и Нариман был оправдан. Директор позвонил начальнику милиции и высказал ему свое недовольство. Тот просил извинить его и обещал принять меры.

* * *

Об этом случае и рассказывал Хамзин Онике. Но рассказывал по-своему. А Оника задумался.

Данаев не производил плохого впечатления, он не похож на пьяницу и бузотера. Хорошее лицо, открытое, глаза не лгут, правдивые, без лукавства, без заискивания, без страха. Очень ясные глаза, в них человека видно. Нет, не верит Оника Хамзину. Но проверить следует. И он все же переговорил с Рудным. И подписал приказ.