Высоко в небе с шумом носятся птицы. Шокибас-сай — один из родников тысячеключевого Мынбулака. Обрывистый склон сая исколот птичьими гнездами и похож на соты. Крылатые жильцы покидают свои дома, готовятся к перелету в жаркие дали.

Увидев их суету, Ноян впервые вспомнил о приближении зимы. Стоило подумать о холодах, как мальчик зябко поежился, хотя сидел на гнедом жеребенке и солнце еще горело вовсю. Сердце Нояна словно чувствовало, что наступающая зима будет суровее прошлогодней. Памятной будет зима сорок третьего.

В ту зиму нечего было обуть, и Ноян не ходил в школу. Но спасибо старому Тимофею, который сшил ему некое подобие башмаков из шкуры быка, павшего от голода. Они, правда, раскисали от дождя, как бумажные, но зато можно было намотать добрые портянки и сбегать в школу. Найдется ли на эту зиму кусок бычьей шкуры? А если найдется, то согласится ли Тимофей сшить ему еще пару башмаков?

Поглаживая короткую гриву жеребенка, думал Ноян недетскую думу. В этот день жеребенок был очень смирным. Он стоял, подремывая, радуясь теплым снам. А может, и в его голове теснилась сиротская, недетская мысль? Его мать в прошлом году забрали в армию. Приехали двое в военном и вместе с председателем колхоза ездили в табуны отбирать коней для фронта. Тогда выбор пал и на сильную, стройную кобылу, мать этого самого жеребенка. Военные заглядывали ей в зубы, измерили ноги, грудь, торс, даже длину хвоста…

Видно, истосковался гнедой жеребенок по матери, потому что вздыхал временами, как человек, глубоко и безнадежно.

Кони пасутся в сае. Сейчас они уже не такие гладкие и лоснящиеся. Это рабочие лошади, и у них нет времени и сил на озорство. Едва снимут с них хомуты, они начинают щипать траву, чтобы восстановить силы, наесться впрок, ибо, кто знает, когда еще выпадет случай. Но будешь ли сыт на этих тощих травах? Травы пожухли, цветы завяли, стебли их огрубели. Деловито и быстро снуют бабочки с цветка на цветок. Все трудней собирать им нектар с редких розоватых цветов, которые оставила им осень из жалости. Чем меньше цветов, тем больше работы крыльям. Законы жизни суровы.

Листья тоскливой ивы отрываются от дерева и, кружась, падают в черную воду, где их подхватывают медленные струи, обжигают смертельными, ледяными поцелуями. Скоро поверхность ключа будет вся золотой от умерших листьев, и вода станет горькой и студеной.

Ноян посмотрел в сторону гор. Они уже стоят наполовину белые от выпавшего недавно снега. И снова вспомнилось мальчику, что зиму он встретит босой. Ноян написал письмо на фронт своему старшему брату, но оно так и лежало в кармане, стерлось, порвалось на сгибах. Мальчик умолял брата привезти ему с фронта ботинки. Очень просил. Но он не знал, куда посылать письмо. В последней весточке брат просил временно, пока он не сообщит родным свой новый адрес, не писать ему. Но прошло уже полгода, а обещанной вести нет…

Вдруг — чудо! То, что Ноян искал на небе, оказалось рядом, на земле. Поднялась пыль на дороге, что проходила у истоков сая. Одна за другой показались три крутых повозки. Вокруг разносился громкий говор, странные песни, в которых веселье было на грани рыдания. На зеленой лужайке цыгане остановили коней. С переднего фургона спрыгнул невысокий, коренастый мужчина с лохматой головой и крикнул:

— Оля!

Он притопнул ногой в красном сапоге, и тишина, нарушаемая до этого лишь всхрапом коней, раскололась на тысячи звуков. Только одна девочка не принимала участия в общей кутерьме. Она стояла в сторонке, прижав к груди худыми ручонками необычный чемоданчик. Огромные очи ее, казалось, видели нечто прекрасное и хрупкое, недоступное взглядам других, не причастных к высокой тайне. Иссиня-черные волосы свободно падали на плечи ночным водопадом. Она открыла футляр и достала невиданный кобыз. Ноян не знал, что это была скрипка. Неуловимо изящным движением подняла девочка смычок. Волнение стиснуло сердце мальчика. Он невольно послал гнедого вперед, к табору.

Прикрыв глаза густыми, длинными ресницами, девочка начала водить смычком по струнам.

Нояну раньше не приходилось слышать такой музыки. Она была похожа на волшебный звон хрустального утеса, когда он соприкасается с золотым щитом солнца. Или это голубой ветер играет на струнах лунных ночей? Или, может, искусный соловей рассыпает драгоценные трели в густой и ароматной ночи, когда самые неприступные красавицы теряют головы, когда глаза их становятся глубокими и томными от ожидания любви, а губы полнятся пьяным, терпким вишневым соком, губы, тугие и алые, полураскрывшись, ждут жаркого прикосновения?..

Мальчик забыл обо всем: о прошедшей зиме и о близких морозах, о своей обидной босоте, о старой матери, которая приходит ночью с плантаций свеклы едва живая, не в силах попросить воды, подкисленной куртом или айраном. Он забыл, как уговаривал его бригадир пропустить денек-другой занятий в школе, потому что некому смотреть за колхозными лошадьми… Ноян вспомнил слова матери о том, что перед концом света на земле прозвучит чарующая мелодия и околдованные люди уйдут за ней из этого мира, а обратно не вернется никто. Захотелось мальчику уйти за табором, ни о чем не думать, только слушать девочкину музыку. Но как забыть про смертельно усталую мать и вечно голодных братишек, которые так и норовят выпить весь айран, не оставив матери ни капли для шалапа[35]? Нет, никуда не уйдет Ноян. Эта музыка просто сон, потому что только во сне приходят такие сказочные видения.

Мысли его прервал лохматый мужчина.

— Эй, джигит! — позвал он по-казахски, словно вырос в ауле. — Чей ты сын?

— Шахамана.

— Отца, конечно, нет?

— Нет. (Откуда он знает об этом?)

— Брат на фронте?

— На фронте. (Откуда он знает?)

— Я твоего братана знаю. Он настоящий батыр. Увижу его, непременно от тебя поклон передам. Скажу, какой ты хороший в доме хозяин. Слушай-ка, не продашь ли жеребенка?

— Не продам. Это колхозный конь.

— Ох, и глупый ты, парень! Думаешь, я не знаю, что не от отца он тебе достался по наследству? Человек, у которого такой жеребец, не будет выглядеть босяком.

Ноян не знал, куда девать свои огрубелые, грязные ноги.

«А вдруг девочка услышала?» — испугался он.

Лохматый скрылся в повозке и вскоре вылез оттуда с ботинками в руках. С ботинками! Подойдя к Нояну, он перебросил связанные шнурками ботинки через холку гнедого.

— Возьми! Знаю, тяжело тебе. Брат вернется с войны, привезет получше, а пока и эти куда как хороши. Не на одну зиму обувка, надолго хватит. Не веришь? Я вижу, не веришь мне, парень. Думаешь, не такое время, чтобы бесплатно подарки делать. Не привык! А люди есть! И людьми остались! — вдруг закричал он с надрывом. — Верить надо! Или у меня сердца нет? Или мне не жалко смотреть на таких сирот, как ты?! — И вдруг заговорил спокойно: — Выручи, друг. Плохо дело без хомута. Мелочь, а без нее ни шагу. Выручи, парень! Достань какой-нибудь завалящий, а? Ты же знаешь, где лежат хомуты. Арбакеши сейчас распрягли лошадей и ушли на обед, так ты возьми один и принеси мне. Ни одна душа не узнает! А ботинки бери, бери! Я тебе верю как человеку, понял?

Ноян и сам не заметил, как погнал коня в сторону свекольного поля. Из-под ног гнедого с шумом вылетали перепуганные перепела. Фр-р-р! Только крылья трещали в осеннем воздухе. На желтой осенней земле ярко зеленела свекольная ботва да виднелись в рыхлой почве сладкие бока неубранной свеклы, белые, как курдючное сало. Стоят телеги, беспомощные и недвижные. И ни одной живой души! Только какие-то сварливые пичуги склевывают червячков с листвы.

На полном скаку подхватил Ноян первый же хомут, спрятанный в траве, как козла на кокпаре схватил, и понесся прочь, волоча за собой постромки. Он мчался прямо по свекле, и она сочно хрустела под копытами его коня.

Ноян швырнул хомут к ногам лохматого. Сколько горького пота впитал в себя этот хомут, потемнел, как небо в глазах усталого человека!

— Теперь уходи отсюда! — сказал лохматый.

Уходить не хотелось. Хотелось без конца смотреть на девочку с распущенными, льющимися по плечам волосами и слушать ее музыку.

— Убирайся! — зло закричал лохматый. Угрожающе придвинулись красные сапоги. Глаза смотрели холодно и зло, и не осталось в них дружелюбия и веры.

Уже отъехав, вспомнил Ноян про ботинки. Старенькая обувь, но кожа довольно прочная, настоящие рабочие ботинки. Казалось, зима уже не страшна, только не было радости в сердце. Словно снял он эти сапоги с мертвого человека украдкой.

Цыгане засобирались. Остались камни, из которых сложили они нехитрые очаги. Еще чадили угли, а табор уже двигался на запад.

«Мама обязательно спросит, откуда у меня ботинки. Что же ей сказать? Арбакеши уже давно хватились пропажи, ищут. Мать всегда ему внушала: «Не бери и иголки чужой. Особенно сейчас, когда на каждой вещи чьи-нибудь слезы. Твой брат в самом пекле, и если ты возьмешь чужое, то ему станет плохо. Это дурная примета».

Как он мог забыть об этом?! Неужели из-за этих паршивых ботинок он предал брата?

Повернув коня, Ноян бросился догонять табор. Босоногий, оборванный, летел он по пыльной дороге. Жеребец запрядал ушами, всхрапнул и перешел на галоп. Кусты белого чия обтекали дорогу с двух сторон, как серебряная река. Взгляд его упал на горы. Эти грозные вершины словно преследовали его.

Догнав переднюю повозку, он забросил внутрь ботинки с ловкостью опытного кокпариста.

Глаза лохматого сверкнули остро и зло.

— Дяденька, отдай хомут! — взмолился Ноян, продолжая мчаться рядом с телегой. — Арба простаивает, отдай! Свеклу не успеют вывезти! Дяденька, отдай хомут!

— Дурак! — крикнул тот, хлопнув вожжами. — Чего боишься, дурак? Арба простаивает! Дурак! Трус!

Ноян заметил в фургоне черные волосы девочки-скрипачки. Слабыми ручонками она пыталась сбросить с телеги тяжелый хомут. Лохматый заметил это, перехватил вожжи в одну руку, а другой сильно толкнул девочку в глубину фургона. Потом он схватил длинный бич и замахнулся на мальчика. Бич щелкнул, как пистолетный выстрел. Гнедой отпрянул и понесся прочь. Ноян слетел с коня в густую пыль и остался лежать на дороге, задыхаясь от бешенства и бессилия. Злые слезы скатывались в пыль, оставляя черные точки. Пыль скрипела на зубах, заложила уши, забила глаза, пыль осела на сердце… Сквозь слипшиеся ресницы он видел бредущие в никуда караваны, трясущиеся руки матери, сидящей на пороге с щербатой чашкой воды. Босые ноги бегут по снегу. Где-то там школа. Вывозят свеклу молодые женщины-арбакеши, истосковавшиеся по любви. Они песни поют, словно рыдают. И на опустелом поле стоит неподвижная арба, похожая на их песню…

Только очи девочки, спрятавшиеся за ресницами, слабые руки ее и водопад волос… Только скрипки ее неутоленной и ломких пальцев… Не забыть!