Пассажирский поезд на разъезде Келтесай стоит одну минуту, а экспресс проносится сверкающей кометой, даже не замедлив скорости.

Хадиша, прогостившая зиму у замужней дочери, засобиралась домой.

— Поживите еще немного с нами, — упрашивали ее дочь Культай и зять Жекен. — Что вам делать в ауле одной?

— Э-э, родные мои, у живой души нет конца живым заботам. Дело мне всегда найдется. Вот уже весна наступает. За серой коровой я попросила приглядеть соседа Шалабая. «Сначала создателю, а потом тебе, соседушка», — говорила ему перед отъездом. Время подошло ей телиться, беспокоюсь я, дети, за нее. Уж больно бодлива Шалабаева буренка, как бы не обидела мою коровушку, не лишила радости материнской, — засветилась вдруг Хадиша при последних словах.

— Ах, мама! Продала бы ты эту животину совсем да перебиралась к нам жить, а то одна-одинешенька на старости лет. Ладно, сегодня здоровая, а вдруг завтра, не дай бог, какая напасть случится… — так сказала в сердцах дочь.

— О несчастная, и как только язык повернулся такие слова говорить! Неужели ты хочешь, чтобы твою старую мать прокляли духи предков? Их-то не перевезешь к тебе! Или не было у тебя отца, дедов и прадедов? Или не имели они своего места под солнцем, своей земли, где родились, жили и умирали, оставляя светлый след? Разве не покинут они холодный дом с погасшим очагом, обиженные и оскорбленные? А что я скажу им завтра, когда призовет меня к себе аллах? О чем говоришь ты, дочь моя, на что меня толкаешь? — ужаснулась мать.

Поняли тогда молодые, что не уговорить им старуху, стали ее в дорогу собирать. Проводить ее к поезду вышли на разъезд Келтесай. Чудовищной светящейся гусеницей выполз поезд из леса.

В Келтесае билеты продавались только в общий вагон. В поисках этого вагона забегали вдоль состава дочь и зять. Предельно встревоженная Хадиша, женщина солидная и даже важная, заметалась, как квочка, не зная, за кем бежать. Несмотря на жару, была она в бархатном чапане, с тяжелым тюрбаном-хундуком — на голове.

Наконец вагон нашелся. Не успела старуха ухватиться за поручни, как поезд медленно тронулся. Зять забросил хурджуны в тамбур и стал подсаживать старую женщину под мышки.

— Ой-бой! — заругалась на поезд испуганная Хадиша. — Куда тебя несет, железный ишак! Постой! — решила она добавить на всякий случай по-русски.

К счастью, в тамбуре стояла смуглая курносая девушка, которая и втащила причитающую Хадишу в вагон. Старуха же, вместо того чтобы благодарить судьбу за то, что не отстала от поезда, продолжала ворчать:

— И куда только торопится, душа из него вон? На отцовские похороны, что ли? Эй! Э-э! Культай! Э-эй! Жакен! До свидания! Будьте здоровы. Ах, птенчики мои! Айналайын! Айналайын! Да буду я жертвой за вас!

Красное кирпичное здание разъезда скрылось в гуще деревьев. Ни дочь, ни зять не могли уже слышать добрых ее слов.

Странная жалость вдруг стиснула сердце матери с такой силой, что глаза наполнились слезами. В муках она рожала дочь, как миллионы других матерей, и зятя считала сыном своим. Охватило ее минутное раскаяние, что не поддалась уговорам и не осталась с детьми. «Нет, — сказала она себе, — я поступила правильно. Там, где есть люди, я не останусь одинокой».

— Вы куда едете, апа?

Хадиша совсем забыла про девушку, которая помогла ей при посадке.

— Пусть исполнит аллах все твои желания, светик мой! Если бы не ты, не ехать бы мне сейчас в этом поезде, — стала несколько запоздало благодарить незнакомку Хадиша. — Добираюсь я в Борантау, родная. А сама куда едешь?

— Я? — переспросила девушка и замолчала, словно вспоминая, куда же она и в самом деле едет. — Я еду в Дана-Ату, апа.

— Выходит, ты едешь еще дальше. А что, если этот поезд проедет Борантау и не остановится? — встревожилась старушка.

— Не бойтесь, апа, поможем вам, — засмеялась незнакомая девушка.

С этими словами она подняла хурджуны Хадиши и проводила ее в свое купе. Там они уселись друг против друга. В окно вагона видны были седоголовые горы, которые летели рядом с поездом. Эти горы, подпирающие собой небесную твердь, эти облака кудрявые, что отдыхали на лоне гор, — все казалось девушке дорогим сном, пророческим, близким, но призрачным, как лунный отблеск.

Почему близким? Она и сама не знала. Искала она во сне мать, которая ходила у подножия таких точно гор, собирая серебряные цветы с тонким звоном. Но так слаб этот звон цветочный и так обманчиво эхо. Да туман парчовый нежно и настойчиво обволакивает тело, подвенечным платьем льнет, фатой глаза закрывает. А горы молчат. И скалы молчат. Великая загадка. Эти ли горы постоянно снились? Или они тоже мираж? Но и во сне была железная дорога, помнит она, что заплакала, проснувшись от резкого и тоскливого, как голос судьбы, вскрика паровоза. И мать несла ее на спине. Это она помнит. Потом она снова уснула, и дальше память молчит. И горы молчат. И скалы молчат. Больше она не видела мамочки, ласковой, доброй, хорошей, своей. И немало лет прошло с тех пор…

— Есть у тебя, милая, мать, отец? — спросила Хадиша.

— Не знаю. — В смущенной, слабой улыбке дрогнули губы.

«Не знает? В своем ли она уме?» — всполошилась про себя Хадиша.

— Как это не знаешь? — спросила вслух. — Откуда же едешь? Дом-то есть у тебя?

Опустив глаза, девушка водила пальцем по стеклу окна. Только теперь заметила Хадиша, что глаза девушки, такие чистые и красивые, были полны непролившихся слез. «Ай-ай, глупая старуха, нет бы спокойно сидеть, а я разбередила чужую рану».

— Я росла в детдоме, апа, — наконец выговорила девушка.

— Э, бедная ты моя! — сказала Хадиша, уже не думая, что может обидеть попутчицу неуместной жалостью. Но она тут же упрямо вскинула подбородок. — Из какого же ты детдома?

— Я была во многих, апа. Воспитывалась в Дана-Ате и в Жасылкенте, была и в Мауэли. Во многих…

Хадиша пристально посмотрела на девушку, словно увидела ее только сейчас.

— А как тебя зовут?

Девушка замялась, точно не хотела отвечать на вопрос попутчицы, брови ее поднялись, но, не желая оставлять без ответа вопрос старого человека, она тихо сказала:

— Валя.

— Брось! Какой дурак назвал тебя Бале! Это же беда по-нашему.

— Да не Бале, бабушка, а Валя, — засмеялась девушка.

— Видно, в детдоме дали тебе русское имя. Но твои-то родители дали тебе, конечно, казахское имя.

Эта бесцеремонная старуха в вельветовом чапане стала вызывать неприязнь у Вали. «Экая бестактная старуха! Коли попала в поезд с моей помощью, то и сиди спокойно. Нечего лезть со своими расспросами».

А Хадиша все смотрела и смотрела на девушку, пристально, озабоченно, с сочувствием непонятным. Вале это не понравилось, и она стала глядеть в окно. Этот реликтовый образец феодально-байской старухи вместе с ее разговорами и белоснежным тюрбаном раздражал ее, и девушка подумала: «В своем ли она уме?»

Наконец Валя не выдержала настойчивого взгляда старухи и, встав с места, подошла к противоположному окну вагона. Там она стояла, прижавшись лбом к стеклу, такому прохладному и успокаивающему. Но сердце снова вскинулось, когда за окном белым светом вспыхнула Ала-Тау. Поезд с огромной скоростью, свистя, грохоча, летел под уклон. Здесь стояла гора Шакпак-Тау, провожая спешащих куда-то людей. Хадиша достала из кармана папиросы и тоже встала в проходе. Вынув спички, она прикурила и сунула сгоревшую спичку в коробок. «Старуха, а еще курит», — с неодобрением отметила Валя.

Хадиша взяла девушку за плечо и повернула к себе лицом.

— Эй, Бале!

— Не Бале, а Валя!

— Аллах с тобой, будь Уаля! Ты, поди, осуждаешь меня? Думаешь: вот еще курящая старуха, а сама с кундуком на голове… Эта дурная привычка пристала ко мне с герман-войны. Скоро будет Борантау. У нас в Ожете живет старуха Зубайда. Когда-то она сдала дочку в детдом. Вот я и думаю все: не ты ли это будешь? Правда, звали ее по-другому. Да… по-другому.

— Я не знаю своего настоящего имени! Валей меня назвали в детдоме! — звенящим голосом крикнула девушка. Губы ее запрыгали. — Зубайда, Зубайда… Нет! Я никогда не слышала этого имени!

— Несчастная мать отвезла малютку в Дана-Ату и сдала там в детдом. Потом искала дочь, но детей перевели в другой город, и следы каким-то образом затерялись. С тех пор не высыхают глаза Зубайды от слез. Если жива ее дочь, то стала, наверно, такой же большой, как ты.

— А ваш аул где находится?

— Наш Ожет лежит у подножия вон той горы. Ровно десять километров от Борантау. И похожа ты вроде, и не так чтобы похожа на Зубайду! О создатель!

«Боже мой! Боже мой! Хоть бы правдой оказались ее слова! Боже мой, я боюсь, боюсь…» — беззвучно плакало сердце девушки.

— Эй, Уалия! Я все больше сходства нахожу между вами, — вдруг ясным голосом сказала Хадиша, словно терпкий табачный дым прочистил ей горло. — Да, напрягла я память и увидела вдруг Зубайду молодой, смуглой, круглолицей, совсем как ты. Ох, время! Сейчас она стала черной, ворчливой старухой. Запиши-ка мне на всякий случай свой адрес. Зубайда сама отыщет тебя, без всякого сомнения. Может, ты и окажешься ее пропавшей дочерью. Вот только дочь ее звали по-другому…

Девушка снова посмотрела в сторону гор. Какие они знакомые! Или она не видела их никогда и придумала красивый и несбыточный сон? А мать ее ушла, не оставив никакой приметы. Может, в тоске по ее ласке придумала, что лицо ее было закрыто белой шалью. Словно в таинственной маске прошла она через тихие сны. А во сне горы были и повыше, чем эти.

— Апа, я поеду в Ожет вместе с вами, — сказала решительно Валя.

Хадиша удивленно смотрела на странную свою попутчицу, веря и не веря в ее решение.

— О аллах, истосковалось сердечко твое! — сказала она наконец.

Они сошли на Борантауском разъезде. Никакой попутной подводы они не нашли, несмотря на поиски.

— Апа, десять километров — это же сущие пустяки, — сказала Валя. — Дойдем и пешком. Давайте сюда ваши хурджуны.

— Айналайын, и тебя всегда поддерживала надежда. Много лет прошло со дня войны, не вернулся и мой муж, но коли глаза не видели, то и сердце не хочет верить, ждет. А надежда, как тот лунный отблеск, соткана вся из призрачной паутины.

За спиной осталось яркое здание — петух кирпичного разъезда, окружающий его гарем из курочек — белых домиков железнодорожных рабочих и служащих. Проселочная дорога завиляла, обегая неудобные места, спускалась в сай, перепрыгивала через ручьи, бежала дальше — спешила к Ожету. Степь была похожа на потертый бархат, в ладонях сая уже пламенела новая зелень, а на равнине она проступала проталинами. На них проклюнулись удивленные подснежники. Да какая-то нахальная трава захватывала себе все в округе, не давая жизни другим растениям. Так казалось.

На пологих террасах гудели тракторы. Их тщетно пытались заглушить веселые жаворонки в ласковом небе. Весенний воздух, терпкий как молодой кумыс, заставил вдруг Валю расчихаться.

— Будь здорова, айналайын, — улыбнулась Хадиша. — Ты устала, давай сюда хурджуны.

Слабая еще, первая бабочка-лимонница вяло махала крылышками рядом с ними. Она долго плыла, сопровождая юную девушку, ищущую мать.

На зеленых саях паслись тучные коровы с тяжелым выменем. Пастух сидел на линяющем мосластом сером ишаке и долго смотрел на двух женщин из-под ладони.

«Я все это уже видела. Да-да, этих простодушных коров, глубокие овраги, звонкие ручьи. Я видела подснежники и белооблачное небо, и еще я видела когда-то эти грозные горы. Но все слишком похоже на сон». Девушку охватило нетерпение, от которого перехватывало дыхание, делались слабыми ноги, а за спиной вырастали крылья, которые несли к Ожету так быстро и так медленно.

Пастух, надвинувший шапчонку на самые глаза, вдруг закричал:

— Эй, Хадиша, ты ли это? Здоров ли твой скот, здоровы ли близкие? Как твое драгоценное самочувствие? Что за ребенок с тобой?

— Эта девочка, видать, потерявшаяся дочь Зубайды!

Пастух сдвинул шапку на затылок.

— О, айналайын! — вскричал он. — Ты жива, оказывается? Возрадуется теперь дух Мамбета-Жаке, что осталась его веточка, его кровиночка на земле!

«Видела я когда-то и этого старика», — подумала Валя.

Слух о том, что нашлась дочь Зубайды и что ее ведет домой старая Хадиша, таинственным образом успел распространиться по всему Ожету. О узун-кулак, телеграф дедов, радио бабок!

Дом Зубайды был полон любопытствующих и гостей. Еще не видя девочки, уже рыдала в голос старая Зубайда, не в силах справиться с неожиданным и таким огромным счастьем.

— Не в такие ли дни воскресают мертвые, зажигается огонь в давно холодных очагах, о мой народ! Неужели услышал меня аллах, о люди?! Айналайын, Шамшия, ты нашла свою старую мать любящим сердцем! Доченька моя, светлая моя, неужели ты идешь ко мне?

— Счастье какое бедняге! — сказали старухи. — И как ей не плакать!

— А разве дочку ее звали Шамшия?

— О аллах, забыли даже имя живого человека!

И вдруг Валя увидела старую смуглую женщину, которая бежала к ней, раскинув руки, рыдая, закрыв глаза, словно боясь ослепнуть от счастья. Она растерялась, оцепенела. Но вот обняла ее старуха, гладила слепыми руками, прижалась к ее лицу и дрожала всем телом. И долго стояли они так, окруженные молчаливой толпой. Валя рыдала. Заплакали женщины. Гордая Хадиша достала папиросу и с удовольствием затянулась.

— Мать Культай, где ты отыскала девочку? — засыпали ее вопросами родичи.

Снова и снова повторяла старуха свой рассказ. Вдруг Зубайда, которая уже перестала плакать, а все смотрела в лицо вновь обретенной дочери, оттолкнула растерянную девушку, потом бросилась к ней и сорвала платок с ее головы. Все окаменели. Трясущимися руками стала перебирать старуха густые, короткие волосы девушки. Наконец она упавшим голосом сказала тихо, самой себе:

— Да и откуда ей быть живой?

— Эй, несчастная, что это с тобой? — крикнула встревоженная Хадиша.

— Откуда ей быть? — безжизненным голосом повторила Зубайда. — У моей Шамшии должен быть след от ожога на голове величиной с наперсток. Когда ей было два годика, я недоглядела…

— Шрам! — вскричала разгневанная Хадиша. — Мало ли людей, глупая женщина, тоскуют по детям, которых и не вернешь?! Мало ли таких, которые и чужих воспитывают лучше родных! Горе тебе, злая, глупая старуха, ты оттолкнула дочь, из своих объятий отбросила, от своей груди оторвала! Оставайся же одна, недостойная быть матерью! Эй, Уалия, дочь моя, идем со мной, кровиночка моя!

Хадиша схватила девушку за руку и повела к дому, на котором всю зиму висел замок. Она спешила. Она очень спешила, словно кто-то мог отнять у нее дочь.