Накануне бурана целую неделю стояло тепло. Это было последним приветом лета перед долгой зимой.
В пятницу к концу рабочего дня Жарас Хамзин позвонил из Карасая в Нартас. Говорил он с заместителем главного инженера рудника Аманкулом Ахраповым. Чтобы дать сослуживцам понять, с кем он говорит, Аманкул кричал в трубку громче, чем надо, хотя слышимость была отличной:
— А, Жаке, здравствуйте!
Но люди в конторе могли не понять, что это за «Жаке», и поэтому Ахрапов повторил для ясности:
— Да, товарищ Хамзин, я вас слушаю.
Жарас предложил выехать на природу, отдохнуть, поохотиться. Аманкул обрадовался:
— Хо! Что может быть лучше! Если нас с собой возьмете, доставите огромную радость. Внимание ваше дорого. — И он, сам того не замечая, прижимал руку к сердцу, кланялся человеку, который сидел в другом городе.
— Захвати с собой и новое начальство. Пусть посмотрит наши места, — сказал Хамзин. Аманкул не понял, зачем понадобился Жарасу Данаев, но спросить не решался.
— Хорошо, Жаке.
Договорились встретиться на полпути между Карасаем и Нартасом, в местечке Кольмекуль.
Для Жараса это была просто прогулка, но Ахрапов слыл недурным охотником.
От неожиданного предложения Нариман поначалу оторопел. Хотел отказаться, сославшись на занятость, но подумал и решил приглашение принять. «Не стоит мне обиду держать. Вместе работать и жить, до каких же пор таить вражду? В жизни всякое случается. Раз зовет, надо идти. Денек в горах отдохнуть и я имею право».
В детстве Нариману не раз приходилось слышать на тоях и сборах песни о Кольмекуле, их пели те, кто жил на южном склоне Каратау. Для ребенка, слышавшего песню, Кольмекуль казался чуть ли не краем света. А он был совсем рядом, за тем же Каратау. Нариман стоял на берегу воспетого озера и думал: «Дорогие родичи мои! Так вот о каком озере вы пели песни?»
Карасайцы приехали раньше нартасовцев и уже ждали их. Шумно стали здороваться. Совсем не тот Жарас, какого он знал, предстал перед Нариманом. Сколько обличий у этого человека! Нет сурово нахмуренных бровей и важности, отличавших его в последнюю встречу в Карасае. Хороший, веселый и открытый человек. Он не устает расспрашивать его о работе, о том, как устроился, как живет. «А-а, он и в самом деле думает помириться, — решил Нариман. — Прямо не говорит, а вину готов принять. Э, чего не случается с джигитом. Теперь, когда молодость пошла к закату, можно спокойно сказать о ней: «Кто кумыс не пил, кто девушку не целовал?» Разве Тан-Шолпан была мне законной женой? Сходила в кино несколько раз, ну, целовались, что с того? Не пожелала меня, выбрала Жараса, так в чем он-то виноват? Правда, у него семья была, а по возрасту он не старше меня».
Пока велись обязательные и малозначительные речи, Аманкул постелил газету на плоском камне, достал из дорожного мешка бутылку коньяка. Он и про рюмки не забыл. На газету он принялся нарезать толстые куски казы[20].
— Выпьем за удачу! Чтобы нас потом с полем поздравили! — предложил Аманкул.
— Мне не нужно, — пробовал возразить Нариман. — Организм не принимает.
— Ну что за отговорки? — возмутился Аманкул. — Это же коньяк, а не водка. Коньяк хорош, как сало жеребенка. А разве скажет сын казаха, что его организм жеребятину не принимает?
Насел, как косячный жеребец. Звякнули рюмки. Ветерок поднял легкую рябь на озере. Тишина. Первозданная природа. На юге высятся горы. Солнце набросило на воду золотисто-розовое покрывало, и по нему побежали желто-белые облака. Два неба.
— Ах, окунуться бы разок в это озеро! — воскликнул Жарас.
Он прихватил с собой винтовку специально для охоты на архаров.
— Не нужно, Жаке. Вода слишком холодная, — солидно остановил его заботливый Аманкул.
— Говорили, что на озере много уток, что-то не видно ничего. Потренировались бы перед охотой на архаров, — сокрушался Жарас.
— Зима на пороге. Утки и гуси улетели в теплые края. Птице тоже хочется жить, знает, что жизнь хороша, — заулыбался Аманкул, протягивая Жарасу полную рюмку.
Всю дорогу Жарас расспрашивал Наримана о работе. Что-то хотел выяснить. Потом сказал:
— Константин Александрович о тебе неплохого мнения.
Нариман не обратил на его слова должного внимания. Жарас понял это по-своему и принялся оправдываться:
— Не можешь забыть, как встретил тебя, простить не хочешь. А я тебе как перед богом говорю: ни капли зла я на тебя не держу и не хотел тебе ни малейшего вреда. Это правда, что я был против твоего назначения главным инженером. Если бы я сразу поддержал твою кандидатуру, Оника мог бы засомневаться. Ему хорошо известно, что мы с тобой вместе росли и учились. Не хотелось, чтобы у него сложилось мнение, что я поддерживаю своего человека. Кадровая политика, браток. В таких случаях не стоит душу нараспашку держать. Ну, а потом я уже сам просил Онику назначить тебя на должность. Ты не знаешь об этом разговоре…
Горные дороги круты. Газик то ползет вниз, накренясь в сторону, едва не переворачиваясь, то поднимается чуть ли не отвесно вверх. В окно видны острые камни утесов. Угрюмые скалы глядят хмуро, как воины на незваных пришельцев. В неистовой колдовской пляске бьются под яростным ветром безлистные кусты барбариса, высвистывают сатанинские заклинания сухие кураи и голый шерешник. Рядом с шофером сидит Аманкул. На заднем сиденье рядышком устроились Нариман и Жарас. Аманкул предложил Хамзину занять переднее место, но тот отказался и сел с Нариманом. Его машина следует сзади. В дороге всякое может случиться, и тогда может пригодиться вторая машина. Предусмотрительные люди.
Одно название, что Аманкул сидит впереди. Он то и дело поворачивается назад и с готовностью кивает, поддакивая каждому слову Жараса.
— Вот какие дела, Нареке. Я это тебе специально рассказываю, чтобы ни пятнышка у тебя на душе не осталось на меня. Все, что в моих силах, я для тебя сделаю, всегда помогу. Мы же с тобой росли в одном интернате и делили кусок черного хлеба.
— Помнишь, какие дыни на Атшабаре были? — улыбнулся Нариман.
Жарас недоумевающе посмотрел на него, помолчал, потом вспомнил, хлопнул себя ладонью по лбу и раскатисто захохотал. Повернувшись к Нариману, он пожал ему руку, как бы благодаря за то, что тот напомнил ему о поре беспечного детства.
— Апырай! Ты помнишь, а я, оказывается, забыл. — Он откинулся на спинку сиденья и снова засмеялся.
Молчавший до сих пор шофер повернулся к ним с улыбкой.
— Эх, даже самое трудное детство счастливая пора. — Жарас достал платок и вытер заслезившиеся от смеха глаза, вздохнул глубоко, переводя дыхание. — Расскажи сейчас — не поверят. Ну кто подумает, что главный инженер самого крупного комбината и главный инженер большого рудника напустили оводов на ишака спекулянта и, воспользовавшись суматохой, схватили дыни и бросились бежать? Никто не поверит.
Хамзин смеялся от души. Сомнения Наримана стали таять. Нет, не такой уж Жарас лживый, как ему казалось. Взрослея, человек начинает многое ценить иначе. Ему становятся дороги детские воспоминания и люди, которые с ними связаны. Приходит пора, когда человек начинает бояться одиночества. Раскаяние за совершенные подлости охватывает его, приходит зрелая мудрость. Жарас, кажется, из таких людей…
— Ох, Нареке, спасибо, что напомнил детство. Давно я так не смеялся, честное слово.
— Смех, говорят, продлевает жизнь, — поддержал Аманкул. — Да не отнимет у нас аллах смеха! Эх, джигиты, что может сравниться с радостным смехом в наш сложный и противоречивый век? Нужно уметь радоваться. «Работа, работа!» Уходим в нее с головой и все силы, нервы, энергию отдаем делу, забывая о том, что дни-то проходят безвозвратно. Жаке, спасибо вам тысячу и тысячу раз за то, что такую идею подали, вытащили нас на охоту.
— Ну, какие из нас охотники! Нам бы отдохнуть на лоне матери-природы, да с тем и вернуться.
— Конечно, вы правы! Но прихватим, что суждено добыть. Сейчас архары очень жирны.
Однако по всему было видно, что не охота интересовала Жараса. Он оделся, будто собрался в область, на совещание, а не охотиться. Отлично отглаженный коричневый костюм, белая рубашка, короткий галстук. Как всегда, от него пахнет хорошим одеколоном. Тщательно выбрит. Смуглое лицо ухожено, ни одной морщины нет.
Рядом с ним Аманкул и Нариман выглядят бледно. Они в рабочей, простенькой одежде. Уметь одеваться тоже искусство. Нариману оно не дано. Жарас с юности отличался элегантностью, теперь к ней прибавилась солидность. Такое в нем выработалось начальственное и важное отношение к окружающим, что на него поглядывают с невольным уважением, первому руку подают, готовы со вниманием слушать каждое слово.
Чем дальше углублялись в горы, тем мрачнее становилась природа. По словам Аманкула, они сегодня должны добраться до местечка Синяя скала — Кок-кия — и там переночевать. У них были с собой спальные мешки. А незадолго до рассвета пойдут на архаров. Аманкул утверждал: чем выше солнце, тем дальше в горы уходят архары, и человеку не найти их. Настоящие охотники добывают их именно на рассвете.
Ущелье, по которому бежит машина, глубокое и темное. А на вершины гор посмотришь — там еще день ясный. Наконец они выскочили из ущелья на равнину. Солнце уже коснулось горизонта. Впереди виднелись голые утесы Бурундая. А за ним светлел белый поясок. Это снежный Алатау.
Не нужно архара. Не нужно нарушать тишину выстрелами. Даже один вид этих гор, окрашенных закатными солнечными лучами, доставлял радость, давал отдых душе. Сначала Нариман сожалел, что дал увлечь себя в поездку, но потом забыл о неприятных спутниках, отдавшись светлому чувству общения с природой. Он увидел вершину Алатау, сердце его застучало сильней. Машина помчалась по равнине, окруженной горами и оттого похожей на озеро.
На земле новорожденной еще не успокоились горы. Еще не было ни зверей, ни птиц, ни муравьев, ни мошек, ни лягушек, ни ящериц, ни праотца Адама, ни праматери Евы. Рассвет мироздания.
Тишина. Солнце покинуло вершины Бурундая, и утесы посинели. Синие сумерки. Под одной из мрачных гор стоял круглый мавзолей. Он казался занесенным сюда из сна. Загадка.
— Держи к мавзолею, там ночевать будем, — велел шоферу Аманкул.
— Не хватало еще в могиле спать, — недовольно сказал Жарас. — Другого места нет?
— Мавзолей ночью защитой служит путнику, оберегает его. Заночуем там, — отозвался Аманкул.
— Выдумаешь тоже, — хмуро буркнул Жарас. — Бабушкины сказки да суеверия. А считаешь себя передовым человеком.
— Я настоящий атеист. Если кто другой не знает, то вам это известно. Зачем вы так, Жаке? Мавзолей — последнее пристанище Домалак-апы, да покоится душа се в райских садах!
Нариман слушал их вполуха. Но услышав имя матери Домалак, насторожился. Домалак! Он смутно помнил, что существует легенда, связанная с этим именем.
— Какая легенда? Чем попусту сидеть, послушаем, — предложил Жарас Хамзин.
Аманкул приступил к рассказу:
— Давным-давно жил батыр по имени Байдибек. В те времена ходжи не выдавали дочерей за черных, за простых. У правителя Туркестана ходжи Махтума-Магзома была дочь Нурила. Рассказывают: Байдибек читал молитву в мечети Азрет-султана в Туркестане. Его увидела Нурила и полюбила. Они соединились. Еще рассказывают: Байдибек силой отнял Нурилу у ходжей Туркестана…
— Ну ладно, отобрал так отобрал, в общем, ему досталась, — нетерпеливо перебил его Хамзин.
— Да-а, так или иначе — ему досталась. Настоящий был батыр. Разве отдали бы ходжи девушку из своего святого рода за черного? Да еще у него были две жены, у батыра. Она третьей пошла.
— Эх, времена были! — вздохнул Жарас и вдруг рассердился: — Мулла ты, что ли? Святые-мяты́е! Говори, не тяни!
Наримана стал раздражать Жарас с его нетерпением, завистью к батырам, жившим в старые времена. Вишь, захотелось кого-нибудь в придачу к Тан-Шолпан, подумал он, но сдержался, промолчал.
— Привозит батыр келин в свой род. Она всем нравится — льстит им ее происхождение, угождает она лаской, радует умом. Очень скоро ее уже не называли по имени, а только матерью Домалак. Однажды почувствовала Домалак-апа, что в ней зарождается новая жизнь, отяжелели ноги. Пришел срок, и родила она в шатре. Подошла к ней Сары-байбише, ненавидевшая молодую.
«О бедняжка! Да кого ты родила?» — вскричала она, делая вид, что жалеет Нурилу, и нагнулась, чтобы посмотреть на ребенка, а сама ногой ему на головку наступила.
Если бы она наступила еще раз или надавила посильнее, то не жить бы младенцу на свете. Но, на счастье их, подбежала вторая жена батыра по имени Сыланды. Она оттолкнула в сторону Сары-байбише и схватила ребенка на руки. Так и спасла.
— Вот черт, бабы какие бывают, а! — покачал головой Жарас. Он сунул сигарету в мундштук с позолоченным ободком и закурил.
— Кстати, есть мавзолей и байбише Сыланды. Он остался в стороне долины Марим. — И Аманкул показал в сторону темных гор на северо-востоке.
— Итак, ребенок тот жив остался? — спросил Жарас и выпустил целый ряд синих колец.
— Еще как! Аул Байдибека по наущению Сары-байбише откочевал, оставив Домалак-апу с младенцем. Даже капли воды не нашла она, чтобы выкупать ребенка. Но вот что удивительно — младенец плакал и бил ножкой землю, и в том месте, где пятка его касалась земли, забил чистый родник.
— Эх, нашел о чем говорить, когда горло пересохло от жажды…
— Что же вы раньше не сказали? В багажнике пиво есть, — засуетился Аманкул.
— Ладно уж. Доехали почти. Будем на месте, возьмемся за дело основательно, — засмеялся Жарас.
— Мать обмыла малыша, потом взяла панцирь черепахи и приложила его к голове, к тому месту, где была у малыша сломана кость. Панцирь тут же прирос. За это мальчика и назвали Жарыктаком. Так и жили одинокая женщина с малым сыном в шатре. Однажды сверху пришел враг. Войско растекалось по долине, как река. Напиться в бедный шатер зашли воины. Спросили, где Байдибек. Они собирались отбить стада батыра. Прошло немного времени, и враг пошел обратно, гоня перед собой бесчисленные табуны. Снова напились воды в шатре. Пожалели одинокую женщину. И сказали так:
«Возьми, несчастная, скотину. Авось прокормит она тебя. Бери, какую пожелаешь».
Обвела взглядом Домалак довольных удачей барымтачей[21] и набросила свой поясок на гнедого жеребца с белой гривой. Дикий конь, которого еще не касалась узда и не оскорбляла плеть, опустил голову под легоньким женским пояском, выражая покорность. Удивились враги, засмеялись.
«Глупая баба! Тебе много чего предлагают, а она одного жеребца выбрала… Хо-хо-хо!»
Ушли враги. А по их следам с воинственным кличем прискакали шесть сыновей Байдибека, рожденные Сары-байбише. Увидев в шатре младшую мать, они закричали:
«Эй, токал![22] В какую сторону ушли разбойники, угнавшие наши табуны?»
Кричали, не сходя с коней, не выказав уважения.
«Родные мои, сойдите с коней, напейтесь воды. Табуны сами вернутся. Не надо преследовать и догонять их. Ни за что погибнете», — сказала Домалак-апа.
«Слушать ее еще! Она сама хуже врага. Вон какие слова говорит!» — закричали гневно братья и ускакали прочь.
А через короткое время прискакал на коне сам батыр Байдибек.
«Куда враг ушел?»
«Господин мой, не мучай зря коня, гоняясь за врагом. Твои табуны вернутся к тебе еще до рассвета. Шестеро сыновей твоих моего совета не послушали. Погибнут они ни за что», — сказала ему Домалак-апа.
Все вышло по ее словам. Ближе к рассвету земля задрожала. Гнедой жеребец с белой гривой, что стоял на привязи у шатра, громко заржал. Видят — вернулись табуны батыра Байдибека, ни одного жеребенка не пропало. Оказывается, белогривый был вожаком. А где бы ни были кони, они всегда вернутся к тому месту, где стоит вожак. Ну, а шестеро молодцов погибли, не вернулись в аул. От Жарыктака же три рода начало взяли.
— А ведь стоило злой байбише надавить чуть сильнее ногой — и не было бы целых трех родов, а? — засмеялся Жарас.
— Благодарность следует Сыланды-байбнше, — заметил Нариман, молчавший до сих пор.
Мавзолей был не очень велик, с большую юрту. Вход с южной стороны. Внутри темнота непроглядная. Путники вошли в мавзолей. Посреди него лежала каменная плита, похожая на колыбель. Кто-то набросил на нее старый чекмень. Больше ничего. Пусто.
«Зачем тут чекмень? — подумал Нариман. — К чему чекмень на могиле? Кому он нужен? Ах, да, ведь чекменем накрывают детскую колыбель!»
Жарас с Аманкулом уже с наслаждением пили пиво, а Нариман все стоял и смотрел на надгробный камень. Он зримо представил себе небольшого роста, плотную старушку, которая стала матерью целого народа. «Сколько родов пошло от матери Домалак на восток и на запад! Были среди ее детей сильные и храбрые, дурные и хорошие, мудрые и невежественные… Аманкул и Жарас тоже ее семя. Да и я, грешный…»
— Нареке! Иди пиво пить! — позвал Аманкул.
Ночь была холодная. Нудно моросил осенний дождь. В двух машинах могли спать только четыре человека, по двое в каждой. Нариман же был пятым и почувствовал себя лишним. Жарас и Аманкул уговаривали его остаться: в тесноте, мол, не в обиде. Но Нариман отказался лечь в машине и ушел в мавзолей Домалак-апа. Он улегся у подножия надгробного камня, подложил под голову фуфайку, которую дал ему шофер, зажал ладони под мышками и собрался спать. Но отчего-то знобило, хотелось накрыться, закутаться, короткое пальто мало грело. Нариман ворочался с боку на бок, подумывал, не взять ли с каменной колыбели чекмень и накрыться им, но не посмел. Он долго не мог заснуть, перед глазами вставали картины прошлого.
В лето окончания школы он решил съездить в аул, проведать мать. Предстояла учеба в институте, и он надеялся отдохнуть в родном доме и, если получится, взять у матери немного денег.
Поезд, на котором он ехал, не останавливался на разъезде, близком к аулу, а проскакивал к самой станции Боранды. А от Боранды до аула было далековато. Зачем так далеко идти, когда лучше спрыгнуть. Подъезжая, Нариман вспомнил песчаный откос, рассчитал, где он приблизительно находится, и, когда показались огни разъезда, прыгнул в темноту, покатился, перевернулся раз шесть и с трудом поднялся на ноги. Ободрал об острые камни лицо, оцарапался, но, слава богу, ничего себе не сломал и головой не стукнулся. Вспоминая, Нариман ужасался задним числом: что значит молодость, мог ведь вообще костей не собрать, а он отряхнулся как ни в чем не бывало и пошел себе к аулу.
До аула надо было идти в гору километров пять-шесть. И на свету по бездорожью это не просто, а в темноте и вовсе. Стоял июнь, канун сенокоса. Высокие травы цеплялись за ноги, не пускали. В тот год был хороший травостой. Целые заросли высокой травы, муравьиные джунгли, бразильская сельва. Звезды огромные, небо ясное. Хорошо, но жутковато одному среди неведомых звуков и запахов. Не волк ли зашевелился там, в непроглядной чаще? Приходилось слышать, что волки огня боятся. А где этот огонь взять? Не курит Нариман. Спичек нет. Он очень обрадовался, когда, падая и спотыкаясь, выбрался из цепких зарослей. Впереди лежало поле. Оно было светлее, чем все вокруг. Идти через поле было не так страшно, как по лугу. Ощущалось присутствие человека, и не было так одиноко. Однако ноги то и дело проваливались в рыхлую землю по щиколотку, неровности почвы мешали идти. Он снял сандалии, пошел босиком, но в изнеженные обувью ноги стали впиваться колючки. Он снова обулся. Почти падая от изнеможения, выбрался Нариман на край поля. Теперь перед ним грозно темнел кустарник. Он раздвинул кусты руками, и перед глазами серебряным светом под лунным лучом вспыхнул маленький родничок. Он холодно кипел, и звуки воды завораживали.
Серебряный родник, да будут всегда чистыми и сладкими твои воды! Ты чист, как ребенок, светел, как его любовь, невинный и добрый родник. Ты сумеешь утешить человека, у которого хватило сил добрести к твоему истоку.
На склонах саев растут обычно белые мальвы, их не видно в ночи, но пахнут они крепко. А по берегам ручейка благоухает мята, кружит голову. Говорят, ее запах очищает грудь.
Нариман лег на траву и пил студеную ключевую воду, пока не заломило зубы. Он освежился и хотел было продолжить свой путь к аулу, но тело вдруг стало тяжелым, слабость разлилась по жилам. Или запахи трав его усыпили, или вода опьянила, а может, просто утомила дорога по буйным ночным лугам, но слабыми стали мышцы и мягкими кости. Не хотелось двигаться. Остаться бы здесь, у ключа, слушать томный шепот мятных трав и цветов мальвы. Нариман и не стал противиться, укрылся курточкой и провалился в прозрачную бездну, полную удивительных и очень странных снов. Он падал в них, как камень в озерную воду. Сон ли то был или явь, трясла Наримана за плечо какая-то женщина в белом жаулыке[23], то ли мама, то ли бабушка.
— Вставай, сынок! Вставай, уж рассвело. Не надо лежать вдали от аула.
Он открыл глаза и оглянулся. Никого рядом не было. Приснилось, решил он тогда. Землю заливал белый рассвет, за притихшими горами занималась заря…
У подножия каменной колыбели матери Домалак вспомнилась ему та далекая ночь, когда подушкой Нариману послужил пучок мятной травы. «Уж не сама ли Домалак-апа разбудила меня в то утро?»
Свернувшись калачиком, он наконец уснул.
— Вставай, Нариман! Вставай! — тотчас закричал кто-то над ухом.
Нариман не сразу очнулся, но успел подумать: «Не повторился ли тот, давний сон?» Открыв глаза, он увидел, что близится рассвет. За мавзолеем орал Аманкул. Пора была отправляться на охоту. Кто идет за архаром, встает до зари, говорят охотники — мергены.
Долгим взглядом поблагодарил он спящую прародительницу, несравненную мать Домалак за то, что предоставила ему место у ног своих. Ему вдруг захотелось обратиться к ней, рассказать ей о том многом, что накопилось в душе. Одиноко им в стороне от живых людей, очень одиноко. Может, ждет она рассказа потомка своего…
В машине на него с интересом посмотрели попутчики.
— Нареке, да на тебе лица нет, — сказал Аманкул и хотел налить водки в стакан. — Замерз совсем. Выпей, согреешься.
Нариман схватил его за руку.
— Не надо, прошу, не надо здесь. Отъедем подальше, — попросил, как взмолился.
— Хозяин барин, — с готовностью отозвался Аманкул, затыкая горлышко бутылки пробкой. — Как хочешь, неволить не будем. Мы уж выпили, не умирать же от холода.
Мавзолей великой матери остался позади. Одинокий памятник, как укор детям, разучившимся уважать предков, как серый рассвет у гор Буген-Чаяна. Перед глазами Наримана долго стояла каменная колыбель, бережно накрытая старым чекменем.
Машина мчалась прямо к Бурулдаю, где скопились тучи. Небо было неприютное, запущенное, словно обмазанное серой грязью. В воздухе чувствовался холод.
— Ой, не знаю, пойдут ли архары, спустятся ли к водопою? — забеспокоился Аманкул. — Если от вчерашнего дождя остались лужицы в камнях, то этого достаточно для архаров. Не пойдут они вниз за водой.
— Ничего, — утешил его Жарас, — хоть одного, да подстрелим.
— Если повезет, — поправил суеверный, как все охотники, Аманкул. — Если суждено.
— Да-да, если выпадет удача.
— Вы знаете анекдот: «Если суждено, то я ваш муж», — разулыбался во весь рот Аманкул, от постоянной улыбки у него на щеках от губ до ушей образовались складки.
— Нет, не слышали, расскажи, — спокойно, почти равнодушно сказал Жарас.
— Когда-то во время оно случилось это. Вернулся крестьянин с работы усталый, а жена во дворе баурсаки жарит.
«О, баба! Ты молодец! — похвалил он жену. — Теперь я вдоволь наемся баурсаков».
«Если суждено, — сказала жена. — Надо обязательно говорить эти слова, несчастный!»
«Суждено, не суждено — я их все равно поем», — рассердился муж.
Только они расстелили дастархан, только сели за него, как явились во двор два грозных туленгута[24] и забрали хозяина.
Прошло десять дней. Ночью кто-то тихонько постучал в окно.
«Кто там?» — спросила изнутри жена.
«Открой дверь, это твой муж, если суждено», — сказал муж.
Раньше всех засмеялся сам Аманкул. Смеялся от души и Жарас. Он снова достал платок и вытер глаза. Машины медленно спустились на самое дно ущелья. Дальше можно пройти только пешком. Сбоку каменная стена, гладкая, блестящая. Кереге называется. Альпинистам впору на нее забраться. Ну, скалолазам. А простому смертному страшновато и подходить.
Аманкул составил план. Он пойдет понизу и вылезет на стену с тыла. Архары должны пастись на той стороне. У нижнего выхода станет Жарас. У верхнего займет пост Нариман. А оба шофера останутся внизу, на месте. Аманкул погонит зверя, который пойдет на неприступные камни Кереге. Но в любой точке утеса его вполне может снять пуля, выпущенная из боевой винтовки. Здесь главное попасть, а там архар сам полетит вниз и упадет к самым ногам.
— Без моего сигнала не стреляйте ни в коем случае, — строго предупредил опытный Аманкул. — Не пугайте зверя преждевременно.
Шоферы походили вдоль речки, пошвыряли в нее камни, заскучали, замерзли, хлопнули по сто граммов и засели в одной из машин играть в очко.
Нариман добрался до верхнего выхода, лег среди камней, сделал вид, что спрятался в зарослях таволги. Он долго старательно слушал, не раздастся ли стук бараньих копыт. Думал о том, сумеет ли он попасть. Внимательно, до боли в глазах, всматривался в каждый камень. Напряженно ждал, но архаров все не было, и он забыл об охоте и ружье, припомнив одинокий мавзолей. Каменная колыбель матери многих казахов, накрытая старым чекменем. Хотелось погладить тот камень рукой. Колыбель. Человек, который лежит под ней, когда-то ходил по земле, радовался и печалился, и в нем жил целый мир. Страдал, боролся, ненавидел, смеялся, порой был счастлив, а порой несчастлив. Дал жизнь новым людям. От них шли другие. Но мать у всех была одна. А потом… потом ее имя вошло в легенду. Не возводила она дворцов, городов не строила, врага с мечом в руках не побеждала, все ее богатство — старый шатер. Чем же славна была она? Она была матерью. И прославилась материнской мудростью. Да! Она была справедливой, не заставляла плакать сирот, протягивала руку обиженному, умела видеть будущее. Те, кто жил в ее время, не смогли подняться до тех высот, где стояла она, и поэтому стерлись их имена из памяти народной. Не понимали они великого добра не для себя, а для всех.
Нариман неожиданно для себя сел и стал выверять свой характер на примере жизни Домалак-апы. «Есть ли у меня те достоинства, которые украшали ее? Я никому не делал зла. А мне причиняли страдания. Не пьяница я. Работаю честно, живу по совести. Не ворую. Никого не заставлял плакать. Чужого хлеба не ел. Но и добра мало сделал. Ничего, жизнь впереди, может, и удастся мне достичь высот Домалак-апы». И засмеялся своим мыслям.
Серые тучи совсем почернели, налезали друг на друга, густели. От неподвижного лежания Нариман стал мерзнуть. «Надо было выпить», — подумал он. Неожиданно сквозь тучи проглянуло солнце. Поздние синие цветочки вспыхнули сапфирами и изумрудами. Они умирают только под снегом, выносливые и живучие. Вот у кого надо учиться терпению и выдержке.
«Какое это время было? — подумал он. — В какие годы жила Домалак-апа? Судя по тому, что скот батыра Байдибека угоняли джунгары, во времена сражений с ними. Не тогда ли родилась песня «Елим-ай!» («О мой народ!»)? Песня страдания. Подлинной боли. «Кочует с Черных гор аул…» Кто знает, может, именно у этих хребтов произошла великая битва? «И каждый год одно седло пустое…» Песня о смерти родного человека, воина, патриота. Ведь где-то здесь проходит Кровавый перевал. Почему он так назван? А дальше идет перевал Куюк. Тоже связан с тяжелой стариной. Куюк. Обида? Гнев? Как еще перевести это слово? Как родились названия этих мест? Мы сидим у самого начала Кровавого перевала. Наши предки проливали здесь кровь за эти горы, за эти ущелья, за это небо над головой. За свободную родину. Бились с жестоким врагом, пришельцем, завоевателем. — Нариман погладил шершавый камень. Холодный он был, как лед. Не отогрело его еще солнце. Красные, ржавые пятна были на нем. Как высохшая давно кровь. Снизу его облепил бархатный, мягкий мох. — А может, это и есть капли крови, упавшие на камень из пронзенного сердца моего предка. А мы топчемся по этим священным пятнам, стучим по камням прикладами винтовок. Архаров собираемся стрелять. Разве не было запрета охотиться на архаров? А мы справедливый закон власти собираемся нарушить. На многие дебри, щели и вершины только один охранник. Как ему за всем уследить? Где он? В какую сторону подался? Где думает встать заслоном на пути таких, как мы? Мы с такой легкостью говорим «дикий» обо всем, что нам не понятно. А совесть? А надежда на то, что поймем же когда-нибудь?»
Нариман встал, отряхнул от грязи повлажневшие на коленях брюки, взял тяжелое ружье, отвел затвор, вынул патроны и по одному пошвырял их в холодный поток.
Коршун, неподвижно сидевший на ели, испугался и тяжело полетел прочь. «А было нашествие в начале восемнадцатого века», — вспомнил Нариман и не понял, зачем ему эта дата.
Свинцовые тучи стали отливать легкой желтизной, — значит, солнце поднялось довольно высоко. Архаров по-прежнему не видно. Жарасу надоело ждать, когда раздастся испуганный топот их копыт. Он начал замерзать и решил добраться до машины, чтобы выпить.
Волоча винтовку, он стал спускаться в ущелье. На противоположном склоне что-то мелькнуло. Жарас присмотрелся и увидел архара. Он стоял среди камней, огромный, не двигаясь, спокойно оглядывая незнакомца. Подхватив ружье, Жарас хотел выстрелить в зверя навскидку, но расстояние показалось ему слишком большим. Руки его дрожали. Жаркая волна прошла по телу. Он решил подойти поближе, но тут же испугался, что архар убежит. Однако баран спокойно стоял, словно дожидаясь охотника. Он напоминал статуи своих собратьев, расставленные вдоль междугородных трасс и на высоких перевалах.
Когда Жарас стал приближаться, архар двинулся ему навстречу. Охотник испугался. Архар шел прямо на него. Чем ближе подходил зверь, тем быстрее становились его шаги, и вдруг он побежал. Жарас попятился, отступая, и непроизвольно нажал на спусковой крючок. От грома, вырвавшегося из винтовки, казалось, перевернулось небо. Архар резко остановился, выставив передние ноги. Замер. Судя по всему, Жарас промазал. Постояв, архар снова пошел на Жараса. Тот испугался, вскинул винтовку и выстрелил. Попал. Архар подпрыгнул, словно хотел улететь в небо, и с глухим стуком упал на землю. В затухающие глаза архара в последний раз накатился цветущий луг. Вскочила на ноги мать. Сладкое молоко ее закапало на изумрудную траву. Вкусом оно напоминало сахар…
На звуки выстрелов сбежались все. Аманкул себя не помнил от радости. Он обнимал Жараса, жал ему руку, поздравлял, восторгался. Шоферы подогнали машины поближе. Последним подошел Нариман. Он увидел мертвые глаза архара и содрогнулся.
Жарас молча принимал поздравления. Он почему-то не испытывал полной радости. Его смущало странное поведение зверя. «Почему он не бросился бежать прочь, спасаясь от пули, и кинулся навстречу смерти? Или особо отметила судьба меня? Удача ждала меня. Меня, а не этих двоих. Разве они не сумели бы воспользоваться таким случаем?» Утешившись, Жарас поверил в свою счастливую звезду, в удачу, в свое особое положение среди людей, в то, что он «любимец божий», сомнения отпали сами собой, и он обратил внимание на хмурость Наримана. Это придало ему радости. «Завидует», — решил он.
— Ну, давайте подарки за смотрины моего архара, — рассмеялся он.
Аманкул тут же подхватил:
— Верно, верно, Жаке! Любой подарок будет уместен. Настоящий подарок впереди, а пока вот вам просто поздравление с полем, с удачей. — И он залез во внутренний карман, достал пачку красных бумажек и вложил деньги в руку Жараса. Словно боясь, что тот их потеряет, Аманкул закрыл ладонь пальцами Жараса и даже слегка придавил сверху.
— Молодец! Хорошее начало и добрая примета! Будет удача сопутствовать нам в охоте на архаров. — И Жарас протянул руку к остальным.
Шоферы смутились. Они, видно, не прихватили с собой денег. У Наримана деньги, конечно, были, но он не шевельнулся, крепко стиснув зубы. Ему стало противно, что за убийство кроткого и невинного зверя убийца еще требует себе подарка.
Жарас снова подумал: «А-а, собака, завидуешь! Ты меня давно уже ненавидишь за то, что обогнал тебя во всем, что стою выше, что девку увел, что мне во всем везет. С детства ненавидишь. Ну, да я тебе покажу еще, как враждовать со мной! Ты у меня подпрыгнешь почище этого архара и шмякнешься на камни, пес!»
Аманкул почувствовал, что настала минута, когда следует вмешаться. Он засуетился, засиял, словно ничего и не заметил:
— Ого! Наш Нареке дает только по крупным. Деньги его в кассе лежат. Не в кармане же их носить. Давайте-ка лучше спрыснем удачу. Джигиты, тащите сюда все из багажника! — обратился он к шоферам. — За охотничье счастье, за архара нашего Жаке! — провозгласил Аманкул тост и первым выпил свой стакан водки.
Жарас тоже выпил не поморщившись. У Наримана пропало желание выпить.
— Ну, чего ты, в самом деле, как старая дева, ломаешься? — недовольно буркнул Жарас с набитым ртом.
Нариман ничего не ответил, подошел к мертвому архару, потрогал его рога и принялся считать на них кольца-наросты. Колец оказалось не очень много. Совсем еще молодой архар. Из ноздрей его вытекла струйка крови.
— Я могу сказать вам, что привело архара под пулю, — заявил Аманкул. — Сейчас у них, у чертей, время свадеб. Бараны становятся бешеными. Они собираются в одном месте и бьются друг с другом. Побежденные выбывают, а победители бьются между собой. И до тех пор дерутся, пока не определится один победитель. Он-то и становится вожаком, повелителем и, дьявол, сам покрывает всех самочек. Вот у него житуха! — И Аманкул гаденько засмеялся своим словам. — А побежденный архар убирается прочь от позора. В одиночестве бродит по горам. Этот, видать, из таких неудачников.
— Вот как? — сделал наивные глаза Жарас. — А я-то думал, что только люди дерутся за обладание женщиной.
— Что там люди, Жаке! — рассмеялся Аманкул. — Пустяки! В наше время из-за баб не ссорятся. У архаров свой закон, жестокий. Нерушимый. Если бы люди жили по этому закону, то ой-ой!.. Страшно подумать, что было бы. — Аманкул захихикал. — Тогда наш Жаке чемпионом был бы…
Полные, гладкие губы Жараса дрогнули в усмешке. Он пожевал ими, словно собираясь что-то сказать, но промолчал, удержался. Нариман знал с детства эту привычку Жараса и мгновенно понял, что тот хотел сказать, но сделал вид, что ничего не заметил.
— Э-э, да что мы? Со вчерашнего дня горячего не ели, а? Так нельзя, друзья. Не приготовить ли из архара куырдак[25]? — обратился Жарас к шоферам.
— Зачем портить тушу? Вы бы целиком отвезли ее Тан-Шолпан женге, — заглянул ему в глаза Аманкул, и вид у него стал, как у любопытного щенка: одно ухо выше, другое ниже… того и гляди хвостом завиляет. Чего-то ждет от хозяина.
— Брось! Не видела она мяса, что ли? Не голодает Тан-Шолпан, не беспокойся, — небрежно отозвался Жарас, уперев руки в бока, и ткнул носком ботинка в неподвижную тушу. — Давай куырдак.
Нариман понурился. В первый раз он услышал здесь имя Тан-Шолпан от других людей. Но как говорили о ней! Тот, лакей, собака, свою пользу ищет. А хозяин, муж и повелитель, как о пустом месте, с высокомерным видом, небрежно и привычно произносит имя «Тан-Шолпан». По всему виду Жараса можно понять, что не все благополучно в доме Хамзиных.
Шоферы быстро приготовили куырдак. Аманкул с Жарасом принялись жадно пожирать горячее мясо, запивая водкой. Оба шофера не отставали от них. А Нариману есть не хотелось.
— Ты чего это мясо не ешь? В вегетарианцы, как Неру, записался? — спросил иронически Жарас. Янтарный жир стекал с его пальцев.
— А ты знаешь, почему Неру мяса не ел? — отозвался Нариман.
— Нет. Интересно, почему?
— В молодости он путешествовал. В Норвегии его пригласили принять участие в охоте. Он случайно увидел глаза умирающего оленя и дал клятву, что больше в жизни не прикоснется к мясу.
— Ну, хорошо, допустим, все так и было. Но ведь ты не Неру. Ты сын казаха, который, услышав о мясе, становится страшнее волка. Мне не нравится, что ты стараешься обособиться. Надо же быть мужчиной.
Нариман промолчал и пошел прочь. Он очень сожалел, что поехал с ними на охоту. Настроение его вконец было испорчено.
Горы стояли молчаливо и мрачно, надвинув на чело полные дождя тучи. Искривленные ветви деревьев судорожно цеплялись за скалы. Казалось, они были недовольны выстрелами и бесцеремонным поведением пришельцев. С запада порывами бил неистовый ветер. Он свистел в сухих стеблях трав и кустов, к самой земле клонил увядшую полынь. Речка чуть журчит, едва дышит под камнями, а летом она ревела и ворочала их. Все оплакивало молодого архара. Но ничего не слышали уши, ничего не чувствовали сердца пришельцев. Рты их чавкали. Жирные пальцы копались в жареном мясе. Сыто рыгали глотки, отравляя воздух водочным перегаром. Дети природы, они стали ее врагами и были обречены.
Нариман шел и думал. Есть одна общеизвестная истина. Рано или поздно человеку придется умирать. И умирать одному. Никто не знает, когда пробьет его час, как это произойдет. Неизвестно, какая земля станет твоей могилой и суждено ли вообще быть тебе похороненным. Может ведь случиться и так, что земля не примет тебя. Тогда пир над тобой устроят черные птицы и желтые шакалы. Но даже если спрячут твое холодное тело глубоко и надежно, все равно станешь кормом для червей. Но человек забывает о смерти.
Нариман остро сожалел о своем участии в этой вылазке. Он понимал, что ведет себя глупо, что портит окружающим отдых, но ничего не мог с собой поделать. Впрочем, на него, кажется, мало обращают внимания. Они уже начали резвиться. Развлечение придумали нехитрое. Ставили на плоские камни опорожненные бутылки и стреляли по ним. Жарас и Аманкул устроили нечто вроде состязания, по очереди стреляли из мелкокалиберной винтовки, спорили. Разгоряченный Жарас произвел лишний выстрел.
— Э-э, Жаке, очередь-то моя! — ухватился за винтовку Аманкул.
Он был изрядно пьян, иначе не посмел бы перечить Жарасу. Жарас не уступал. Они стали вырывать оружие друг у друга, и в какой-то момент Жарас заметил, что дуло винтовки упирается прямо в спину Наримана. Он хмыкнул. Палец лег на курок. Аманкул на миг протрезвел, схватился за ствол и резко поднял вверх. Над головой Наримана прогремел выстрел.
Жарас и Аманкул разом протрезвели. Они испугались, поняв, что могло произойти секунду назад. А последствия? Страшно представить себе. Разговоры, слухи, сплетни. Суд. Но прежде допросы. А потом неизбежно тюрьма, а может, и того хуже. Конечно, сочли бы это непредумышленным убийством. Случайный, мол, выстрел. Нариман — жертва несчастного случая. Никто его специально не убивал. Но они были пьяны — это отягощает вину. Еще браконьерство. Словом, хватило бы работы прокурору.
Нариман даже не подозревал, как близок был к смерти. Жарас готов был полюбить его за то, что он продолжает стоять, глядя на горы.
— О чем задумался, Нариман? — спросил он, положив руку тому на плечо.
— Да так, о многом, — уклончиво ответил ему Нариман. — Работа в Нартасе не ладится, надо посоветоваться. Слушай, Жарас, мы закладываем заряд для каждого отдельного взрыва и теряем время. А если сделать сразу несколько взрывов, так сказать, массовый взрыв, чтобы обеспечить работу, скажем, на неделю. А, как думаешь?
— Интересно. Посмотрим… Э-э, о работе ни слова! И не напоминай о наших производственных болячках. Отдыхать надо. Мы тоже люди. Давай забудем хоть на время о всяких сложных проблемах. Отдохнем, а там уж возьмемся, а?
Но отдых почему-то не получался. Охотники решили возвращаться. Выбрав удобный момент, Жарас остался наедине с Аманкулом.
— Бедняга архар. Сама судьба пригнала его на этот утес. Один толчок — и полетел вниз. В пропасть. А там костей не собрать. Удобный случай, а? Надо воспользоваться. Сообрази насчет толчка, чтобы только ты ни при чем был. Ты останься в стороне. Пусть стреляют другие…
Так закончилась эта охота, жертвой которой пал ручной архар старого Ахана и на которой охотники замыслили ловушку на Наримана.