Появление китобойного судна было событием для всех, кроме Хайме, который, увидев его, сказал, что оно слишком маленькое и ненадежное и ходить, наверное, может не больше, чем на полсотни миль от берега. Клара же сказала, что судно такое же, какие она видела в Кангасе и на мысе Морас, и что оно прекрасно выполняет свои задачи. Она сказала это тихо, чтобы не раздражать мужа, но работницы, которые ее слышали, поддержали ее одобрительными возгласами, когда Хайме ушел. Кларе судно казалось великолепным, со сторожевой вышкой наверху и гарпунной пушкой на корме. Чтобы сделать приятное донье Инес, она окрестила его ее именем и девичьей фамилией, как обычно делали в благородных семействах.

Корабль «Инес Ласарьего» впервые отчалил от «Светоча» в мае 1942 года под внимательным взглядом Клары, доньи Инес и дона Густаво, который по причине физической немощи не мог выбраться с заднего сиденья машины. Он смотрел на спуск судна на воду из машины вместе со своим сыном Хайме, и лица у обоих были недружелюбные. Старый Вальдес начал умирать всерьез. Уже не было таких пиявок, которые могли избавить его от ненавистных мучений, – губы у него посинели, а лодыжки распухли.

Однажды вечером, когда Клара, измотанная дневными заботами, вернулась в замок, Хайме ждал ее в пижаме и в подпоясанном халате. Не успела она войти в комнату трех крестов, как он встал.

– Все вышло, как надо тебе.

– Это надо нам обоим.

– Нет. С первой минуты ты хотела, чтобы китобойный промысел был твоим!

– Хайме…

– Дай договорить! Ты даже не посоветовалась со мной, когда назвала судно именем моей матери.

– Я это сделала ради нее, ради тебя…

– Замолчи!

Клара испугалась и отступила на несколько шагов, опасаясь, что он ударит ее или бог знает, что еще сделает.

– Ты ничего не делаешь для других. Ты все делаешь для себя и только для себя. Даже если речь идет о материнстве!

– Но это несправедливо! – попыталась она защищаться.

– Мы уже не страдаем от того, что у нас родилась мертвая девочка.

Клара вся сжалась. Все эти долгие годы любое напоминание об этом вызывало у нее дурноту.

– Почему ты так жесток со мной? Я этого не заслуживаю.

– Я тоже…

Клара был уверена, что Хайме страдал так же, как она. Она считала даже, что они отдалились друг от друга, потому что так было легче это пережить, но она представить себе не могла, что когда-нибудь он произнесет слова, которые разбередят эту рану, так и не затянувшуюся.

– Я хочу, чтобы ты больше никогда не упоминал об Инесите, – сказала она прерывающимся голосом.

– Тогда перестань присваивать себе то, что тебе не принадлежит.

– Что ты хочешь сказать? Опять эта нелепая ревность? Я с первого дня хотела обучить тебя торговому делу, которому научилась сама еще маленькой девочкой. Ты же знаешь, Хайме. Ты же видел, как я работала на фабрике.

– Замолчи!

Он так раскипятился, что решил открыть окно, несмотря на холодный северный ветер. Он подошел к ней и ткнул в нее указательным пальцем.

– Скажу тебе кое-что, о чем ты никогда не должна забывать: наследник здесь я. После меня – Каталина. А если она не вернется, руководить «Светочем» будет Леопольдо, потому что ты всего лишь дочь служанки.

Хайме вышел из комнаты, вспоминая разговор с доном Густаво накануне своей свадьбы.

– Как же был прав мой отец.

Хлопнула входная дверь, занавеси на окнах раздулись от сквозняка, и даже ночные насекомые в испуге попрятались под кровать, опустевшую в ту ночь.

Клара не смогла после этого уснуть ни на минуту, она, сжавшись в комок, сидела в кресле, пытаясь бороться с болью, к которой была не готова. Нечто похожее она испытывала после смерти Инеситы.

В который уже раз она проклинала свою судьбу. Как бы ни хотела донья Инес, этот брак не покроет долгов, которые предъявляет нам жизнь. Никто не представлял себе, что жестокость супруга может зайти так далеко.

В ту ночь любовь навсегда покинула комнату трех крестов, и Сельсо снова завладел ее памятью. Через приоткрытую дверь она видела его лицо, как в первый день.

«Так что теперь во всем будут виноваты киты».

С того дня Клара снова стала разговаривать с Сельсо. Это было единственное средство, помогавшее ей справиться с болью от раны и сдерживать гнев, бушевавший в ней всякий раз, когда она сталкивалась с Хайме.

По вечерам, если она приходила раньше, то старалась лечь спать, с ним не видясь. Если он уже спал, Клара, ссылаясь на боли в животе, уходила спать на кровать Каталины, которая всегда была приготовлена на случай, если та вернется.

Донья Инес не могла быть ее советчицей, как во времена Сельсо и кораблекрушения «Санта-Исабель». Более того, если она вникала в жизнь Хайме, то всегда была уверена, что никакие неприятности ее не ждут. Ей хватало забот с доном Густаво, который угасал с каждым днем и просыпался по утрам все более опечаленным. Он уже не вставал с постели, почти не читал газет, чтобы не натолкнуться на извещение о смерти кого-то из друзей, и говорил только, чтобы попросить принести анисовку, которую ему разбавляли водой.

– От этого он уж точно не умрет, – говорила донья Инес, поднося стакан к его рту.

Она целыми днями сидела у его постели, держала за руку, вкладывала ему в ладонь четки и молилась. В солнечные дни она открывала двери на террасу Сиес, чтобы комната наполнилась ароматом утренней свежести, а по ночам не задергивала занавеси, чтобы он мог видеть маяк. Она знала, это успокаивает его, он становится мальчиком, которым когда-то был, внуком дона Херонимо, который научил его строить и создавать, чтобы в конце жизни у него было, где умереть.

Клара заходила к нему перед уходом на фабрику, предварительно справившись, нет ли там Хайме. Каждый раз она выходила из комнаты дона Густаво с тяжелым сердцем, но у нее в утешение был Сельсо, и она проводила день, рассказывая ему о том о сем и, бог его знает, о чем еще.

Сельсо слушал ее восхищенно. Она рассказала ему о том, как на «Светоч» привезли первого кита.

– Ты бы видел, сколько эмоций было у женщин, когда они вышли получать такой груз, мой дорогой Сельсо.

– Мне бы понравилось охотиться на китов! – восклицал молодой человек.

– Я знаю.

Она не забыла ни одной подробности. Это был незабываемый день для «Светоча». Когда судно приблизилось к порту, рабочие вышли на пирс, чтобы обвязать тушу канатами. Потом с помощью лебедки ее выгрузили, и тогда наступило самое трудное: провести кита по каналу.

– Ничего более огромного я в жизни не видела, Сельсо.

В самом деле, никто не видел прежде ничего подобного.

Клара так и не поняла, откуда у женщин было столько бесстрашия, когда они снимали с кита шкуру и вынимали внутренности.

Реки крови стекали с пирса в море, оставляя запах окиси, который въедался в ноздри, смешиваясь с вонью из емкостей, где варился жир.

В тот момент кровопускание показалось Кларе благодатью.

– Может, мы и не возместим весь объем рыбы, но, по крайней мере, вы возвращаетесь не с пустыми руками, – сказала она матросам, присутствовавшим при этом событии.

Очень скоро Клара поняла, что нанятого на постоянной основе персонала недостаточно для получения сверхприбыли, и предложила работу по разделке китовых туш женщинам, которые работали только во время ловли сардины. Она позаботилась о том, чтобы набрать побольше людей, сама проверяла поступающих и прислушивалась к советам матросов. Все это она проделала очень быстро, чтобы не терять ни дня во время нереста рыбы, то есть с октября по май.

– Все должно идти в переработку, женщины, – говорила она работницам, проходя по цеху.

Она часто повторяла этот приказ.

– От кашалотов все, включая сперму, от китов не оставлять ни одной железы.

Кроме Сельсо, Клара сохраняла доверительные отношения с Леопольдо, который после отъезда в Мадрид, в Пунта до Бико не возвращался, но приезжал пару раз – перед войной и после войны. Он никогда не порывал связи с Кларой и больше всех переживал смерть Инеситы. Он снимал квартиру на улице Фуенкарраль и начал печататься в газетах, которые предоставляли ему какой-то небольшой объем и что-то платили. Он ни разу не попросил ни одной песеты у семьи, однако донья Инес время от времени пополняла его банковский счет.

На всякий случай.

Нелепо было бы не признавать, что он бы женился на Кларе, и он говорил ей, полушутя, полувсерьез, что если бы она не была замужем за его братом, то могла бы уехать с ним в Мадрид, и это было бы грандиозно, потому что столица – это не то, что Пунта до Бико, там не принято судить других, и они могли бы сидеть в парке Ретиро, в тени магнолии, и читать стихи. Леопольдо был романтиком, а Кларе было приятно убедиться, что хотя бы один Вальдес не потерял понимания ценности вещей.

В письмах Леопольдо рассказывал ей, как трудно говорить о свободе, образовании и культуре, о том, что в Мадриде недостает Марухи Мальо[78], высланной в Южную Америку; что Альберти живет в Буэнос-Айресе вместе с Марией Терезой Леон; что без Мачадо Варела не был бы тем, кто он есть, и что о Лорке можно говорить только тайком и только в Хихоне[79]. Получалось, что Мадрид при Франко – это затянутая тучами больная столица, которая, словно в кошмарном сне, наблюдала за движениями чудовища. В письмах к Кларе Леопольдо нашел для себя метод обходить цензуру: он писал то, что думал, жаловался на окружавшую его жизнь, протестовал в полный голос, но читала все это только Клара.

Он позволил ей сообщать донье Инес о своих настроениях, но без подробностей, чтобы ее не волновать. По этой же причине донья Инес попросила Клару не рассказывать Леопольдо о том, как плох его отец, которого тот едва знал.

Клара все исполнила. Ей было не так уж сложно приукрашивать правду, поскольку если Леопольдо и спрашивал об отце, то делал это крайне редко.

Нормальная с виду жизнь продолжалась до 12 октября 1942 года, когда в Пунта до Бико произошли события, до сих пор небывалые: охота на кашалота с серым янтарем и смерть, изменившая жизнь семьи.

Первая новость распространилась среди соседей с быстротой пороховой пыли.

– Внутренности кашалота содержат более трехсот кило серого янтаря.

– Это кто сказал?

– На «Светоче» говорят, что в кашалоте полно серого янтаря.

– Триста кило!

– И ты знаешь, что из этого следует? – спрашивали недоверчивые люди.

– Много денег.

На каждом пирсе, на каждом причале, в каждом разделочном цеху, в каждом магазине, на каждой улице, в приходе дона Антолина Нового и в медпункте доктора-всезнайки ни о чем другом не говорили, как только о происшествии в замке Святого Духа, и донья Инес однажды с неудовольствием сказала:

– Триста кило серого янтаря. Святые небеса! Ты уверена в том, что говоришь, Мария Элена? – спросила сеньора служанку.

– Уверенней не бывает.

Донья Инес съежилась на кровати дона Густаво, которому она гладила лоб и руки.

– Что она сказала? – спросил сеньор, повернув к ней голову и приоткрыв глаза.

– Триста кило серого янтаря, – повторила служанка.

– Черт побери! – сказал он едва слышно.

– Я схожу на фабрику, поздравлю гарпунщика. Подожди меня, я скоро вернусь.

Донья Инес встала с кровати, одернула платье, посмотрела в зеркало, чтобы поправить волосы, собранные в узел, и отправилась на «Светоч» с Антонио, водителем в поместье, новым человеком в легионе нанятых слуг: в последние годы состояние семьи Вальдес сильно выросло.

Кашалот с тремя сотнями килограммов серого янтаря оставил потоки крови на пандусе, который вел в разделочный цех. Животное восемнадцати метров длиной лежало брюхом кверху, и донья Инес сначала оглядела его, а потом пошла искать гарпунщика. Его звали Мигель Паласьос, и у него была слава лучшего в своем деле, со своими методами и привычками. Он научился техническим приемам у норвежцев, работавших в Альхесирасе. Но самым лучшим его качеством была меткость. Этому нельзя научиться. Она либо есть, либо нет.

Матросы обступили его, как героя, и мужчина, не выпуская окурок изо рта, рассказывал, как было дело.

– Я, как увидел его, сразу понял, этот будет мой, – говорил он. – На пятый раз, как он высунулся, я выстрелил. Два часа прошло, прежде чем он окончательно сдался.

Мигель Паласьос никогда не произносил слова «убить» и «умереть». Почему – неизвестно. А ведь за те годы, что он проработал в китобойной компании, в его послужном списке было больше всего китов. Ни один не ушел от него живым.

Хозяйка осторожно приблизилась, чтобы не лишать его момента славы.

– Я пришла поздравить вас с удачей.

– Сеньора Вальдес! – воскликнул гарпунщик. – Это была необыкновенная охота.

– И оплата должна быть необыкновенная.

Донья Инес протянула ему ладонь. Он поднял обе руки.

– Не могу пожать вам руку: я грязный и плохо пахну.

– Да ерунда все это! – ответила она.

На фабрике не теряли ни минуты. Кашалот съехал по пандусу неразделанным, а через некоторое время все было готово к продаже без малейших потерь.

– Что мы будем делать с серым янтарем? – спросила донья Инес Клару, которая отдавала распоряжения то здесь, то там и успокаивала любопытных.

– Продадим до последнего грамма.

– Это должно принести нам хорошую прибыль.

– Да услышит вас Господь. Да услышит вас Господь! – повторила она, подняв глаза к небу, будто именно там можно было найти ответы на новые вопросы, возникавшие в голове Клары.

Прошло много спокойных ночей, как вдруг донья Инес стала думать, что триста килограммов серого янтаря вместо прибыли принесут несчастье. В тот самый день, прежде чем солнце показалось из-за горизонта, видимого с террасы Сиес, дон Густаво Вальдес умер в замке Святого Духа в присутствии всезнающего врача Селестино Вьейто, который пришел в замок разузнать про серый янтарь. Его никто не звал, но он застал сеньора в его последние минуты.

– Я всю жизнь любил мою Инес, доктор.

– Я знаю, это так, – ответил дон Селестино.

– А она не знает. Скажите ей об этом.

– Обязательно скажу, сеньор Вальдес.

– И что я отвечал на все ее письма. Это тоже скажите.

Он посинел и распух. Ему было трудно дышать, и врач убедился, что пульс едва прослушивается.

– Скажите ей, что она моя дочь… – прошептал дон Густаво чуть слышно.

Селестино Вьейто мог раскрыть тайну семьи владельцев «Светоча». Однако проблема была в том, что на тот момент он ничего не знал о предшествующих событиях, поскольку никто не поставил его в известность о подозрениях, витающих в Пунта до Бико вокруг Клары.

– Кто, сеньор Вальдес? Кто ваша дочь? – Он отер умирающему холодный пот платком, смоченным спиртом.

– Когда она вернется с фабрики… что она моя дочь, скажите ей это.

Доктор странно на него посмотрел и подумал, что тот, должно быть, бредит.

– Да, да, они сейчас придут. Не переживайте, сеньор Вальдес.

Дон Густаво снова заговорил, желая сказать что-то еще.

– Это мой грех, она ни при чем. Скажите ей… и храните это как врачебную тайну.

Какую такую врачебную тайну он должен был хранить и кому он должен все это передать, всезнающий доктор понятия не имел, поскольку дон Густаво больше ничего сказать не смог, а только сделал пару глубоких вздохов, чтобы в последний раз набрать воздуху, и на его морщинистых дрожащих губах появилась печать смерти. Поскольку доктор был человек дисциплинированный, он сделал в блокноте узкими маленькими буквами соответствующую запись. Как делают знахарки.

Донья Инес вернулась в замок под руку с Хайме. Она нервничала. Ее предупредили, что дон Густаво чем-то взволнован, но серый янтарь так завладел ее вниманием, что она не придала информации должного значения и снова углубилась в подсчеты. Она потом так и не смогла себе этого простить.

– Боже мой! Боже мой! И все из-за кашалота, – говорила она сквозь слезы. – Он умер в одиночестве.

И жизнь доньи Инес потекла дальше. Дон Густаво всегда был с ней, даже когда его уже не было. Она видела его, когда была влюбленной невестой. Законной супругой. Преданной матерью его детей. Она видела его в этом самом замке, когда счастливые супруги вернулись с Кубы. Когда праздновали наступление двадцатого века в новогоднюю ночь 1899 года. Видела, когда он снова уехал и жил в Сан-Ласаро, в поместье «Диана», и в Гаване. Она увидела знахарку и вспомнила свой страх, когда слышала ее слова. Видела, как отдалялся ее муж, когда дела шли плохо. И наконец она увидела себя на набережной Гаваны, где она приняла самое трудное решение в своей жизни. И она глубоко сожалела о том, что уехала, ведь эти годы без Густаво ей никто не вернул. «Светоч» и бессонные ночи, когда она тащила фабрику на себе, больше не тяготили ее. Но и удовлетворение от процветающей торговли и растущего состояния тоже как-то уменьшилось. И только в эти холодные часы она вдруг почувствовала, как тяжела жизнь без него.

Клара вернулась в замок уже ближе к ночи. Она опасалась, что серый янтарь как-нибудь незаметно разворуют, и должна была убедиться, что все правильно упаковано и перевязано. На фабрике никто не знал, что дон Густаво умер, так что, войдя в комнату, она увидела донью Инес, которая, обхватив бесчувственное тело, беззвучно плакала, – она всегда так плакала, когда уже больше не было слез.

Несколько часов Клара напрасно пыталась ее увести, и наконец ей это удалось.

– Пойдемте в библиотеку, здесь мы уже больше ничего не можем сделать.

Клара взяла ее под руку и усадила в ее всегдашнее кресло, а вскоре они обе заснули и спали, пока в Пунта до Бико не рассвело и их не разбудили первые лучи солнца.

Священник местного прихода, дон Антолин Новый, явился утром, чтобы возглавить похоронную процессию, вышедшую из замка. Она состояла из всех обитателей замка, рабочих «Светоча» в полном составе, владельцев морских предприятий и их жен в глубоком трауре.

Старый Вальдес умер в шестьдесят восемь лет, так и не узнав, что его желания сбылись: ему не пришлось-таки познакомиться с достоинствами своей дочери от служанки, о которой он спрашивал в письме к супруге.

Поскольку дочь служанки жила в Аргентине, и после того, как он простился с ней на набережной Гаваны в 1907 году, больше никогда в этой жизни он ее не видел.

Извещение было подписано именами троих детей: Хайме, Каталина и Леопольдо.

И именем супруги доньи Инес.

И его невесткой Кларой, к которой он всегда в открытую относился, как к родной дочери.

Стало меньше на одного человека, знавшего правду о семье Вальдес, да и то не всю; всю правду знали только покойная Рената и живая Каталина Вальдес, которую известили о смерти отца. Она не выказала никаких сожалений, а ее муж, Эктор Грасси, ограничился тем, что послал венок с дежурной надписью: «От дочери, которая тебя не забудет. Э. К.».