Прошло уже несколько часов после того, как судно пароходной компании «Арротеги» вышло из порта в направлении острова Куба. Донья Инес не выходила из каюты первого класса, забронированной для семьи. Она продрогла до костей.

Она не испытывала никакого желания созерцать, как удаляется берег и замок на холме Святого Духа, каменные стены которого освещались бледными лучами восходящего солнца. Ее поглотила неизвестность: она не знала, когда вернется, но спрашивать у дона Густаво не решалась.

Прощание с Ренатой и Доминго, напутственные слова, высказанные на рассвете доном Кастором и доктором Кубедо, пришедшим взглянуть на новорожденную, оставили у нее привкус горечи. Служанка с ребенком на руках вызвала у нее зависть. У нее, которой нечему и некому было завидовать, потому что она имела все и до сих пор считала себя счастливой.

И, однако…

Она завидовала, потому что Рената оставалась в Испании, а она уезжала в неизвестность с новорожденной девочкой, которая не доверяет и боится собственной матери.

Пока она укладывала в колыбель Хайме и делала все возможное, чтобы заставить Каталину уснуть, ее муж общался с другими пассажирами и капитаном. Они говорили о потере колоний, что было несчастьем для Испании, и о спасенной монархии. Донью Инес тоже всегда интересовали подобные темы, но ей никогда не давали возможности принимать участие в разговоре.

Исабела выглядела обеспокоенной; она сидела на стуле, откинувшись на спинку, и смотрела на свои руки, словно собиралась считать, через сколько дней они достигнут крепости у берегов Гаваны. Получалось, что пальцев на руках не хватит.

Предстояли трудные недели. Донья Инес это знала. В памяти еще сохранились тяжелые воспоминания о плавании с Кубы в Испанию. Возможно, потому, что они пересекали Атлантику в каютах, где пахло курицами и портом.

Она ждала, когда солнце поднимется повыше, чтобы выйти на палубу, где мужчины дудели в волынки, а женщины пели народные галисийские песни, перебирая четки. Мысль о том, чтобы вернуться на Кубу, уже давно не приходила ей в голову. Когда они уезжали с Кубы, жить в Испании ей не очень хотелось. Однако любовь к дону Густаво помогла преодолеть горечь расставания с островом, она оставила семью и комфорт прекрасного имения, где жила со своими сестрами, желанными невестами из семьи Ласарьего. Каждая из трех отправилась навстречу судьбе туда, где проживала диаспора любимого человека. Младшая вышла замуж за доминиканского владельца кафе, а старшая – за морского офицера британского флота, который увез ее в Ливерпуль. Она, средняя сестра, была единственной, кто породнилась со своими корнями, но сейчас это ничего не значило. Она возвращалась на Кубу, неизвестно на сколько, и мелкая дрожь ностальгии пробирала до костей.

От гнева кровь стыла в жилах. Она попыталась скрыть его, изображая любовь, но ничего не вышло. Она смотрела на Каталину и чувствовала сострадание. Смотрела на Хайме – то же самое. Тогда она стала смотреть на океан, и когда ее взгляд потерялся в его бесконечности, она уснула, не думая больше ни о чем. Исабела тоже сдалась, а дети погрузились в дремоту и наконец затихли.

Через несколько часов донья Инес проснулась: казалось, у нее температура и болит зуб, но то были просто последствия приснившегося кошмара. Она тяжело дышала. Сжала кулаки так сильно, что впилась ногтями в ладони. Двигалась она с трудом.

Как могла, она привела себя в порядок. Причесалась, разгладила платье, припудрила щеки. Детей тоже привела в порядок. Велела Исабеле сопровождать ее на палубу. Ей хотелось подышать свежим воздухом.

Они позавтракали в одном из салонов, несмотря на то что голод куда-то улетучился. Пить тоже не хотелось, но Исабела сказала, надо копить силы, чтобы выдержать все, что им предстоит.

– Ты права, – согласилась донья Инес. – Поищи моего мужа, сделай милость.

– Да, сеньора, – ответила Исабела.

Дон Густаво присоединился к ним, и они пили и ели под взглядами пассажиров, которые останавливались, чтобы посмотреть на новорожденную девочку и малыша Хайме.

Матросы трудились не покладая рук. Их беготня отвлекала пассажиров, особенно когда в условленные часы приходили служащие контроля за эмигрантами, направлявшимися на Кубу в поисках лучшего будущего. Как будто будущее – это золото. Или сахар. Или кофе.

Во время первого плавания, в Испанию, она слышала, что в каютах третьего класса имели обыкновение пить анисовую водку, чтобы лучше переносить качку, но если все-таки накатывало, они вспоминали Сан-Кинтин[15], и тогда раздавались голоса, звучавшие громче остальных и бунтовавшие против всего. Иногда из-за голода. Иногда из-за жажды. А то еще из-за холода, но большинство – из-за влажности, пожиравшей их с ног до головы.

Дни шли за днями, и никто понятия не имел, сколько их прошло.

Бывали хорошие дни.

Бывали плохие.

Иногда оживленные.

В большинстве своем скучные.

Море владело ими и регулярно насылало рвоту.

С самых первых дней Исабела, так сильно огорчавшаяся из-за того, что сеньора ничего не ест, сама потеряла аппетит и стала молчаливой. Она погрузилась в состояние, напоминающее летаргию, и неотрывно созерцала через иллюминатор пустынный океан без единого клочка земли, который мог бы нарушить его монотонность. Приступы летаргии сменялись приступами безумной активности. Она перекладывала одежду, то и дело входила и выходила из каюты, болтала с матросами.

Самым большим развлечением была прогулка ранним вечером. Супруги Вальдес и их дети одевались по-воскресному. Донья Инес сама придумывала какое-нибудь украшение для прически, а под шерстяным пальто у нее струилось длинное, до пола, платье. Последствия родов ушли, и к ней вернулась девическая стройность.

Несмотря на опасения, у нее было достаточно молока для Каталины. Морская качка убаюкивала детей, так что и девочка, и ее брат Хайме спали ночи напролет не просыпаясь. Около трех часов утра донья Инес вставала, чтобы покормить Каталину.

И так каждый день.

Каждый переносил качку по-своему.

Тишина обрушивалась на них, когда они возвращались с прогулки или из гостиных, где дети сеньоров Вальдес привлекали внимание дам. Они всегда так нарядно одеты. У них такая белая кожа, а у малышки такая нежная, и когда-нибудь она сможет рассказать, что ей исполнился месяц на борту парохода, направлявшегося к затерянному в океане острову.

На публике дон Густаво изо всех сил старался скрывать неотступную тревогу, терзавшую его душу. Остальное время он представлял собой молчаливую тень человека, одержимого морской гладью. Он неотрывно смотрел на горизонт, словно пытался найти ответ в неведомой точке, которую только он один мог разглядеть или почувствовать встревоженным сознанием.

– Вот ты уже и начал расплачиваться, мальчик мой.

«Что за дьявольщину несет эта Рената, боже мой! Разве я мало заплатил своим страданием и сознанием того, что это моя дочь, что я оставил ее в Галисии, ведь это моя кровь, и она будет жить в том же самом мире, где живу я».

Хуже всего было то, что ему не с кем было поделиться своими мыслями и тягостными размышлениями – они превращали его в одинокого волка, что рыщет по бесплодной степи, побуждаемый к самоубийству, приговоренный к высылке, которая должна изменить контуры его судьбы.

– Мальчик мой…

Манера, с которой женщина обращалась к нему, полунасмешливая, полуразвязная, почти оскорбительная, с оттенком нежности, раздражала его до крайности.

Он перебирал в памяти, не осталось ли в замке чего-то такого, что Рената могла использовать ему во вред. Квитанции, письма, записки рабочих, из тех, что умели писать. Счета фабрики, счета арендаторов земель. Документы по судебной тяжбе с Одноглазым. Чего-то, что могло бы заинтересовать эту женщину.

Если ей придет в голову порыться в библиотеке, она сможет найти кое-какие фотографии дона Густаво в детстве. Она сможет их украсть, но не более того. Да, украсть-то она сможет, повторил он, чтобы убедиться, на кого похожа их дочь. И чтобы понять, чего в ней больше – от отца или от нее.

В последние дни путешествия они пережили шторма, которые, казалось, не кончатся никогда. Вздыбившийся океан ударял в корпус корабля, волны переливались через палубу, и при каждой атаке супруги Вальдес замирали от ужаса.

Ненастье длилось пять дней.

Целых пять дней пассажиры, положившись на опыт капитана, согласно его приказу, выходили из кают только в установленное время. Пришлось сесть на вынужденную диету, которую пассажиры первого класса не планировали, и отказаться от прогулок. По настоянию некоторых сеньор, капитан вынужден был держать открытым чайный салон.

Молнии на горизонте освещали каюту. От страха Исабела сидела, подтянув колени к подбородку.

И считала.

Десять.

Девять.

Восемь.

Семь.

И так до нуля.

Потом снова считала.

– Да, моя Каталина. Да, моя красавица. Буря скоро пройдет, – шептала донья Инес.

Когда девочка затихала, приникнув к груди сеньоры, начинал хныкать испуганный Хайме. Тогда донья Инес обнимала его свободной рукой.

– Тихо, малыш. Все прошло. Это всего лишь буря. Уже совсем скоро мы прибудем на Кубу.

Время остановилось.

Донья Инес наблюдала за доном Густаво: он не сказал ни единого слова ей в утешение, ни разу не протянул руку помощи и не поддержал ее ободряющим взглядом. С того момента, как они поднялись на борт судна, она почувствовала, что его будто нет рядом. Путешествие отдалило его от него самого, и она понимала: что-то в нем изменилось навсегда. Вообще-то, дон Густаво был веселым и говорливым в любых обстоятельствах. Он всегда умел видеть хорошее даже в самой тяжелой ситуации. Она только однажды видела его раздраженным – во время той истории с Одноглазым. Сейчас, хотя и казалось, что он растерял свою веселость, она продолжала любить его, как в первый день знакомства.

Она помнила тот день. Как можно забыть самый счастливый день жизни?

Ему было двадцать два, ей девятнадцать.

Он был одет в льняной костюм, сидевший на нем как влитой. Надо сказать, тогда и речи быть не могло о том, чтобы снова его увидеть: такова была антипатия доньи Лоры к семье Вальдес из-за истории со служанкой Марией Викторией. Не будем забывать, что все сплетницы только об этом и говорили, так что юная Инес даже подумывала отравить их.

Ее это ужасно раздражало…

Она улыбнулась, вспомнив, как смешно выглядели семейные собрания под крики птиц, живших в саду. Она никогда не рассказывала об этом мужу, опасаясь напоминать ему о мрачных годах его жизни. Она также не говорила ему, что ее семья наладила контакты с Вальдесами только из-за коммерческого интереса. Плантации «Дианы» приносили столько прибыли, что никто не мог не считаться с доном Херонимо. Но чтобы простить по-настоящему – они никогда его не простили. Лора Ласарьего близко к сердцу приняла удары хлыстом и всегда думала, что эта семья одержима дьяволом: если кто-то забивает до смерти служанку, какой бы эта служанка ни была, у этого человека злобная душа. И внутри у него дьявол.

Донья Инес сожалела обо всех умерших, которых когда-то оставила на Кубе и с которыми скоро встретится вновь. Особенно сожалела она о доне Херонимо, который никогда не делал ничего плохого.

Наоборот.

Старик умер, не удостоившись ни поруганий, ни славы.

Она подняла глаза и увидела зеркало в латунной раме, а в нем, как раз напротив, свое отражение. Ее красота тоже несколько увяла. Она уже не была прежней девушкой, однако после двух родов кожа сохраняла упругость, глаза сияли, а волосы были такие же пышные. Она перевела взгляд на свою грудь, которой кормила Каталину, и почти шепотом, чтобы не беспокоить ее, произнесла:

– Я дам тебе то, чего не было у меня: крылья, чтобы летать.

Она поцеловала ее в щеку, мокрую от молока.

– Придет день, и ты унаследуешь наши земли.

Она почувствовала, что вся дрожит, произнося эти слова в присутствии старшего сына, но если она чего-то и хотела в жизни, так это родить на свет девочку, чтобы та восстала против обычной судьбы сеньорит. Девочку, которая садится за тот же стол, что и мальчики. Которая читает книги, чтобы быть свободной.

Которая…

Картины будущего мелькали перед ней всю ночь, пока сон не сморил всю семью.

Электрические разряды слышались теперь только вдалеке.

Плавание приближалось к своей божественной литургии.

Позади осталось множество дней.

Ночей.

Ненастье.

Раздражение одних, обращенное на других.

Первые признаки ностальгии.

Последние вздохи и изнурение на лицах пассажиров.