– Мы отплываем как можно скорее.

– Густаво, ради бога, мы не можем так поступить. Я еще не восстановилась, и мы не знаем, что нас там ждет. Куба уже не наша родина.

– Возражения не принимаются. У Исабелы достаточно времени, чтобы уложить чемоданы.

– Густаво, прошу тебя, – продолжала умолять она. – А как же замок?

– За ним присмотрят Рената и Доминго.

– А фабрика?

– Ее возьмет на себя Фермин.

– О Боже мой! – воскликнула донья Инес, прижимая руки к груди.

– Инес, прошу тебя, не усложняй ситуацию. Мой брат умер! – резко произнес он. – Он был одинок, никогда не был женат. Он всего себя отдавал имению нашего деда. А теперь пришло мое время. Мы не можем бросить нашу собственность!

Новость о смерти Хуана Вальдеса разлетелась по фабрике, словно пыль. «Хозяин уезжает? Вальдесы эмигрируют?» – спрашивали люди друг друга. Даже крысы перепугались, видя, как работницы хлюпают носами, отложив пилу, а мужчины сидят, обхватив голову руками, как будто им объявили о конце света.

Все ждали каких-то слов от хозяина, который бы заверил их, что назавтра у них будет хлеб насущный, однако сеньор Вальдес ушел с фабрики, не проронив ни слова. В тот момент он не знал, как ему предстать перед служащими, как, глядя им в глаза, сказать правду, которую он скрывал даже от доньи Инес: он даже приблизительно не представлял себе, когда вернется, и понятия не имел, что творится в имении «Диана» – разорено ли оно или процветает.

После разговора с женой он закрылся в библиотеке замка. Он то и дело слышал, как она откашливается. Единственный признак жизни, который она подавала.

Донья Инес плакала не переставая. Она говорила, новорожденная еще слишком слаба, сомневалась, хватит ли у нее молока для ее беспокойной дочки. Исабела не понимала, что брать с собой в багаж, и только и делала, что жаловалась.

– Сеньора, а что делать с длинными платьями? Положить их вместе с простынями или в отдельные баулы? А как быть с костюмами сеньора? Они ему там понадобятся?

– Я не знаю, что тебе сказать, Исабела. Все произошло так быстро… так быстро! А мои дети… что с ними будет?

Хайме, годовалый малыш, дотронулся до сестры: грядущее путешествие его не волновало.

– Я должна проститься с нашими дамами из Пунта до Бико. В любом случае мы не можем покинуть собственные земли, как беглецы.

– Сеньора, а теперь вернитесь к багажу. Ради Бога, скажите мне, что мне со всем этим делать.

Служанка показала на шкафы, набитые одеждой от лучших швейных домов. Шляпы, перчатки, обувь, сумки.

Донья Инес смотрела на все это с отчаянием человека, который не может ответить на такой простой вопрос.

– Исабела, ты одевала меня последние годы моей жизни. И прекрасно знаешь, что я ношу, а что – нет. Что выберешь, то и ладно. Обещаю, не упрекну тебя ни словом, когда мы приедем на Кубу.

Донья Инес хранила добрые воспоминания о тамошней жизни, но она уже давно привыкла к Пунта до Бико. Далеко позади остались сожаления об огромном расстоянии, отделявшем ее от острова, тоска по яркому солнцу или по прогулкам до внутренней гавани порта, откуда можно было увидеть, как отплывают корабли, направляясь в другой мир. Порой она чувствовала желание подняться на борт одного из них и уплыть вместе со своими близкими, но близкие умерли, и она поняла: ее семья живет в замке Святого Духа. Она одна из семьи Вальдес.

Сейчас, среди беспорядочно раскиданных по полу спальни баулов, она поняла, что ей придется покориться обстоятельствам с женским смирением. Донье Инес и так было, что оплакивать, когда она читала новости из газет, приходившие по телеграфу. Испания проиграла войну, больше не владела Кубой, лишилась Пуэрто Рико и Филиппин, так что перестала быть империей, и донья Инес опасалась столкнуться с враждебной страной, где история превратила производителей сахара в неудачников. Однако она не осмеливалась говорить с сеньором Вальдесом о своих опасениях, поскольку ее мнение никогда никого не интересовало. В самом деле, мнение женщин значило для мужчин мало, им интересовались разве что их жены. И потому донья Инес удовлетворяла свой интерес, читая прессу, приходившую в замок, или книги, которыми увлекалась, пока дон Густаво был на фабрике. Она сидела на ковре в библиотеке и часами не могла оторваться от Пардо Басан[13] или от стихов Росалии де Кастро[14]. Обо всем, что она узнавала, она рассказывала за чаепитием другим сеньорам и советовала им обратиться к своим мужьям. «Пусть они выписывают книги, они такие же долговечные, как драгоценности», – говорила она. Если ей удавалось достучаться хотя бы до одной из них, она считала, что выигрывало от этого все человечество. То же самое она проделывала с работницами фабрики, но там говорила другое. Она говорила, если женщина не хочет, нельзя позволять мужу брать ее силой. Нельзя, чтобы мужчина поднимал руку на женщину. Надо запретить оскорбления и стоит разбавлять вино водой, чтобы избежать пьянства. Все это противоречило воскресным проповедям дона Кастора, но донье Инес было все равно. Когда священник говорил, что женщина дана в услужение мужчине, сеньора Вальдес опускалась на молитвенную скамеечку и смотрела на распятие в ожидании объяснений.

Но никакого ответа не было.

Слышался только назидательный голос дона Кастора – и все.

Так что по окончании мессы донья Инес быстро возвращалась в замок и записывала слова священника, не пропуская ни одного, чтобы оспорить их на дамских собраниях.

Уже в середине дня, так и не пообедав и пребывая в отвратительном настроении, дон Густаво вышел из своего убежища и спросил, как продвигается упаковка багажа. Донья Инес ответила, что все хорошо, и чуть не спросила о ближайших планах, когда они отплывают, на каком корабле и есть ли у них билеты. Но не решилась: пусть себе идет восвояси. Хлопнула парадная дверь, и порыв ветра влетел в открытые окна, освежая воздух.

– Куда он пошел? – задала Исабела бестактный вопрос.

– На фабрику, я полагаю. Его состояние меня беспокоит. Ничего нам не говорит, мы даже не знаем, когда отправляемся. – Она посмотрела на окно, потом на служанку. – Он плохо выглядит или мне кажется?

– Он плохо выглядит, сеньора.

Донья Инес вдруг умолкла. Она понимала, у мужа горе, но чувствовала себя одинокой, как никогда.

В процессе сборов она решила написать прощальное письмо всем сеньорам Пунта до Бико. Всего несколько строк, которые Рената передаст в руки хозяйкам особняков.

Донья Инес села за круглый столик на террасе Сиес, достала перо и маленький листок бумаги. Она не знала толком, что сказать. Мысли, чувства, ощущения – все перемешалось и билось в мозгу, словно разряды электрического тока, не давая сосредоточиться. Она разговаривала сама с собой.

«Скажи им, что они всегда будут с тобой, что твое сердце остается здесь, в Пунта до Бико, что ты возвращаешься на родину детства, но родина твоих детей здесь, и что ты увозишь Хайме и мою дорогую девочку, красавицу Каталину, которая будет расти под рокот прибоя другого моря. И ты оставляешь замок, как надежный знак того, что еще вернешься. Пусть будет, что будет».

Она просмотрела каждую записку, подписала их все и добавила везде еще одну фразу: «Пока меня не будет, не забывайте читать».

Она разложила записки по конвертам, запечатала их и быстро спустилась к Ренате, которая возилась в кухне.

– Ай, сеньора! – воскликнула та, едва увидев донью Инес. – Как вы хорошо выглядите!

– А как твоя девочка, Рената? У меня не было времени даже спросить тебя об этом, – вместо ответа сказала сеньора, приветливо улыбаясь. – Тебе передали колыбельку?

– Да, сеньора. И она спит в ней, словно ангел.

– Как ее зовут?

– Клара. Ее зовут Клара, – ответила Рената.

– Я бы хотела взглянуть на нее, пока мы не уехали.

– И куда же вы едете?

– Сеньор вам ничего не говорил?

– Мне он точно ничего не сказал. Не знаю, может, он говорил с Доминго.

Рената вытерла руки кухонной тряпкой и, с тревогой глядя на хозяйку, снова спросила:

– Так куда же вы едете?

– Не говори, что я тебе рассказала, но мы уезжаем на Кубу. Умер брат сеньора, и мы должны взять на себя управление сахарными плантациями.

Рената обхватила голову руками.

– Как вы меня огорчили, сеньора!

Она вдруг ясно представила себе обеих девочек и как она быстрым движением положила свою дочь Клару в колыбель, где убаюкивали Каталину.

«Господи, зачем я это сделала?» – мысленно простонала она.

Раскаяние привело к болезненному осознанию того, что она может потерять дочь. Может быть, не навсегда, но точно на то время, пока длится путешествие сеньоров.

– Это уже решено? – спросила Рената, сдерживая слезы.

– Ему все равно, чего хочу я… Не плачь, Рената. Мы вернемся.

Донья Инес подошла к ней, обняла и погладила по голове. Волосы у Ренаты были гладкие, длинные, черные.

– Вы останетесь здесь. И ваша дочка ни в чем не будет нуждаться, – сказала донья Инес.

– Здесь, в замке?

– Ну, конечно, Рената.

Служанка положила тряпку на край каменной раковины, но ответить на объятие не смогла.

– Понимаю, ты потрясена, но все будет хорошо, – прошептала сеньора. – Береги дочку, чтобы росла здоровенькая. И еще сделай, пожалуйста, одну вещь: возьми эти конверты, а когда мы уедем, разнеси их по особнякам и передай в руки хозяйкам. Сделаешь?

– Да, сеньора. Конечно.

– А сейчас помоги мне накрыть мебель простынями. Исабела занимается упаковкой багажа. Не стоит терять время.

Прощание на фабрике прошло без церемоний. Дон Густаво позвал Фермина и сообщил ему о своих планах. Он сказал, что тот остается за главного, что он нужен ему как никогда и что самое важное для Фермина – знать себе цену. Все это повергло управляющего в такую тоску, что его глаза увлажнились.

– А сейчас, – закончил дон Густаво, – пойду соберу рабочих.

Фермин не мог совладать со слезами, которые текли по щекам; он закрыл глаза ладонями, чтобы рабочие не увидели, как он плачет.

Рабочие смотрели холодно, а их морщинистые лица выдавали усталость. У пожилых мужчин морщины были глубокие, у молодых – пока только черточки на лбу. Запущенная щетина и мозоли на ладонях были как у всех, кто обрабатывает мерзлую древесину зимой и сухую летом. Это оставляло свой след и делало их похожими друг на друга.

Та же история была с женщинами. Голову каждой покрывал черный платок. Черный был также и обычным цветом для толстых чулок, связанных вручную из овечьей шерсти, которые они носили на работу. Деревянные башмаки громко стучали по полу.

– А сеньора Вальдес тоже уезжает на Кубу? – спросила одна из них.

Учитывая серьезность момента, вопрос прозвучал так странно и так неожиданно, что дон Густаво посмотрел на остов корабля, откуда доносился голос работницы, пытаясь определить, кто его задал. Ответил он без колебаний.

– Разумеется. Сеньора отправляется вместе со своим мужем и двумя детьми.

Не хватало добавить: «И на этом хватит разговоров».

В самом деле, было нелепо полагать, что донья Инес останется в замке, но все так ее уважали, что вопрос, заданный работницей, был скорее пожеланием. Однако тот, кто действительно ждал ответа, его не получил, поскольку никто больше не осмелился открыть рот. Позже женщины, работавшие на фабрике Вальдеса, собрались в бараке на обед и дали волю воображению. Что, если семья разорилась, что, если на земли Кубы обрушилось какое-нибудь несчастье, что, если дон Хуан, холостой брат дона Густаво, погиб при странных обстоятельствах?

Что, если…

Так обстояли дела накануне отъезда сеньоров Вальдес на Кубу, а все остальное, что про это говорили, пустая болтовня.

Намного тяжелее было прощаться со слугами замка. На обратном пути дон Густаво подбирал подходящие слова, но как только вспоминал про Ренату, чувствовал рвотные позывы.

И его стошнило.

Он уперся головой в стену задней части замка, спрятавшись в кустах, чтобы его никто не увидел. Его рвало зеленоватой желчью и жидкостью, наполненной страданием, гневом и страхом.

Когда он оправился, то позвал в гостиную слуг одного за другим и заговорил с ними так, словно забыл, кто они такие, будто никогда их не видел, словно они были иностранцами, к которым он обращался впервые. Вид мебели, покрытой простынями, снятые картины, портрет дона Херонимо, прислоненный к стене, – все это произвело на него тяжелое впечатление. У него мучительно сжалось сердце.

То, что он сказал, не слишком отличалось от официальных объяснений, которые он давал на фабрике. Он обращался только к Доминго. На Ренату не взглянул ни разу.

Он велел охраннику проинформировать дона Кастора, священника, и доктора Кубедо. Он также попросил его сходить в дом сеньоров Сардина, чтобы сообщить им о своем решении, но тут же передумал.

– Нет, лучше не надо. Не стоит их радовать.

Рената вышла, с трудом передвигая ноги.

– Исабела, – обратился дон Густаво к служанке, – думаю, тебе надо ехать с нами. Ты нужна сеньоре.

– Но, сеньор… – пробормотала та.

– Предпочитаешь остаться здесь умирать от холода?

– Нет, сеньор.

– Значит, решено. Займись багажом. Мы отплываем завтра рано утром.

Итак, сеньоры Вальдес – дон Густаво и донья Инес, их сын Хайме, малышка Каталина – и служанка Исабела выехали февральским утром в среду в направлении порта на нескольких машинах, заполненных поклажей. Всего было семь баулов с одеждой; чемодан сеньоры, с которым она приехала сюда, а теперь возвращалась на Кубу; простыни первой брачной ночи и хлопковые полотенца, в которые были завернуты драгоценности, а также шляпы доньи Инес и деревянная статуэтка Сантьяго Апостола.

Собаки горестно выли, и Доминго пришлось привязать их к железной ограде, иначе они бросились бы вдогонку за хозяевами.

У ворот в имение стояла Рената с Кларой на руках, которая жадно, как все дети бедняков, сосала грудь. Именно в этот момент донья Инес впервые увидела свою настоящую дочь, и сама не зная почему, она навсегда запомнила ее образ.

С губ Ренаты снова слетели слова, которые она сказала по-галисийски дону Густаво:

– Вот ты и начал расплачиваться, мальчик мой.

По влажной дороге, покрытой опавшими листьями, она вернулась в дом, где родила девочку, не зная теперь, увидит ли ее когда-нибудь снова.

В этот момент Клара заплакала. Рената посмотрела на нее и вытерла ей слезы; она не была уверена, что сможет полюбить эту девочку, как собственную дочь.