Май — июнь 1939 года

После звонка я места себе не находил. Восстановив в памяти весь разговор, понял, что звонил Борис, и Королев почему-то оказался в больнице. Но что случилось? Первая мысль — британцы сумели выйти на него и как в прошлый раз устроили диверсию. Тут же позвонил в НКВД, запросив соединить меня с Лаврентием Павловичем. Там меня давно знали, поэтому тянуть с ответом не стали. Уже через пять минут я разговаривал с Берией.

— Нет, диверсий на объекте не было, мне бы уже доложили, — успокоил он меня с одной стороны, а с другой — что тогда с Королевым. — Я сейчас же свяжусь с полковником Ивановым, узнаю подробности.

— Буду рад, если потом мне сообщите — что там у них случилось, — попросил я.

— Хорошо, до связи, — коротко отозвался Берия и положил трубку.

Следующий час я был сам не свой, чем очень потревожил Люду. Рассказывать ей подробности не мог — все же секретная информация, просто сказал, что возникли проблемы на работе. Наконец снова зазвонил телефон.

— Инсульт, — сказал всего одно слово Лаврентий Павлович, после чего отключился.

Вот совсем не успокоил! Инсульт ведь и к смерти привести может, а без срочной медицинской помощи — так почти гарантированно человек умирает. На полигоне, как я знал, медики были. Но хватит ли их квалификации, чтобы помочь Сергей Палычу?

— Успокойся и поспи хоть немного, — гладила меня по спине Люда. — Сейчас ты все равно ничего не сделаешь, я правильно поняла?

— Да, — вздохнул я тяжело.

— Тогда выспись. С утра все и исправишь. Ты у меня справишься, я верю!

Не сказать, что ее слова меня успокоили, но в одном она права — прямо сейчас я ничего не могу сделать. И все подробности будут как раз к утру. Заставить себя заснуть я смог лишь через два часа.

Встал я с головной болью — не выспался. Быстро закинул в себя завтрак и кинулся в Кремль. В голове свербело, что без Королева ракетная программа сильно затормозится. Только бы он выжил! И не только из-за его важности, мы с ним и чисто по-человечески сошлись.

Добравшись до своего кабинета, я тут же запросил связать меня с Берией. Голос у Лаврентия Павловича был усталый — тоже не выспался, если вообще ложился.

— Его везут в Москву. К вечеру самолет должен прибыть.

— А что конкретно произошло? Из-за чего инсульт?

— С ним твой друг, Черток, в сопровождении — у него и узнаешь подробности, — отмахнулся он от меня.

Только продиктовал время прилета самолета и аэропорт, после чего сбросил звонок. Ну и ладно. Похоже, больше я от нашего чекиста ничего не узнаю.

Сосредоточиться на работе после таких новостей было непросто. Но все же удалось волевым усилием переключить себя на просмотр подготовленных для информбюро статей. Основной упор в них мы делали на правильное освещение событий на Дальнем Востоке, а то англичане уже начали поднимать волну, будто мы бросили своих граждан, скромно замалчивая о моральной стороне действий японской армии. Ну а мы про их попытку геноцида не молчали, заодно пропагандируя стойкость и мужество советских людей, и героизм красноармейцев и наших моряков.

После обеда как обычно отправился на заседание Ставки. И главной темой сегодня стали события в Казахстане, а конкретно — что именно произошло там.

— Взорвалась? — вскинул бровь товарищ Сталин после короткого доклада Берии.

— Да, — кивнул Лаврентий Павлович.

— Диверсия?

— Нет, недостаточная надежность ракеты. Товарищ Королев с самого начала нас предупреждал, что любое изделие может взорваться в самый неподходящий момент. Нам повезло, что боевые пуски прошли штатно. Напомню, что пять первых запусков закончились аварией. Лишь после удачного старта шестой ракеты было принято решение о боевом применении изделия. Но и в последующие запуски было выявлено множество ошибок в управлении. Надежность тоже «хромала». Вот товарищ Королев, пока мы не совершаем новых боевых запусков, и затребовал провести еще пуски — для полной отработки. Много научных данных о ракете при седьмом и восьмом старте не было получено — сами понимаете, по каким причинам.

— Не поставишь вместо боевой части научное оборудование, — прошептал я, но Берия меня услышал.

— Именно так. Однако девятый пуск окончился взрывом. И вот после него товарищу Королеву резко и поплохело. Первую помощь ему оказали быстро, но более подробную информацию о его здоровье и причинах инсульта получим лишь, когда он будет в Москве.

— Держите меня в курсе здоровья товарища Королева, — веско сказал Иосиф Виссарионович.

Берия лишь кивнул, после чего мы перешли непосредственно к обстановке на фронтах и на дипломатическом поле. Тут пока особых изменений не было. Британскому послу передали, что условия, предложенные его правительством, для нас не приемлемы. Также связались с послом Финляндии и передали ему наши предложения: остановка конфликта по текущей линии боестолкновения. Все территории, занятые советскими войсками, переходят под нашу юрисдикцию. СССР готов «забыть» блокаду Ленинграда, если Финляндия признает эти земли нашими и не будет настаивать на британском варианте договора. В противном случае — боевые действия не только продолжатся, но и новые условия для мира станут жестче. Финны пока молчат.

Этим вечером я не отправился домой, а приказал водителю ехать на аэродром, адрес которого дал мне Лаврентий Павлович. Хотел лично встретить Королева с Борей.

Самолет приземлился уже в первом часу ночи. Кроме меня его прилета ожидала медицинская бригада, готовясь сразу забрать пациента и отправиться в больницу. Вскоре подали трап, и медики кинулись принимать из рук летчика и Бориса Сергея Павловича. Он был в сознании и даже вяло отмахивался от посторонней помощи, но при этом был бледен и держался не уверенно.

Я успел лишь поприветствовать Королева, как его взяли в оборот врачи и на каталке увезли в сторону своей машины. Боря с тревогой провожал их взглядом и лишь когда Сергей Палыч оказался в машине скорой помощи и скрылся с наших глаз, едва заметно выдохнул и перевел внимание на меня.

— Спасибо, Серег, — с чувством сказал он.

— Товарищу Берии спасибо — это он организовал доставку и медбригаду, — отмахнулся я от благодарности. — Лучше расскажи — как так получилось-то?

— Перенервничал Сергей Палыч, — вздохнул друг.

Мы неспешным шагом направились от трапа на выход с аэродрома.

— Только нервы? — удивился я. — Много кто нервничает, но чтобы инсульт…

— Не у всех такая ответственность, как у Сергей Палыча. Ты бы видел, как он переживал, когда первый боевой запуск проводили. Сигарету за сигаретой выкуривал, не останавливаясь. На восьмом — то же самое. Ты же знаешь, что Сергей Палыч не особо верующий, но в те моменты он тихонечко под нос молился. Всю важность полетов до нас довели, и если бы хоть один из них сорвался… — Борис покачал головой удрученно. — Когда выдалась пауза, он тут же стал Иванова дергать — чтобы провести новый запуск, но уже для отработки ракеты. Тот сначала отнекивался, кивал на Москву, что в любой момент может приказ прийти о новом запуске. Лишь когда две ракеты у нас в наличии оказались, товарищ полковник дал добро на пуск. Ты бы видел его лицо, когда ракета взорвалась, пролетев всего два километра! А ведь Сергей Палыч предупреждал!

— И у него видно очень хорошее воображение, — вздохнул я. — Наверное представил, что бы было, если запуск оказался не в целях отработки надежности ракеты, а боевым.

— Вот-вот, — закивал Борис.

— Ладно, будем надеяться на лучшее. Давай, я тебя до дома подкину, а то где ты сейчас транспорт найдешь.

Отказываться друг не стал, и в итоге домой я вернулся лишь во втором часу ночи.

— Стресс, плохое питание, слишком много курева и сильнейшая мозговая нагрузка — все это и привело к текущему результату, — говорил мне лечащий Сергей Палыча врач. — Ему сейчас требуется полный покой. Минимум месяц, а лучше два — никакой работы. Полный отказ от курения и хорошее регулярное питание. А еще сон — сильнейшее переутомление от недосыпа тоже внесло свою лепту.

Я слушал мужчину и понимал — загнал себя Сергей Палыч. И как бы ни нуждались мы сейчас в нем, я сам буду настаивать, чтобы он весь месяц здесь пролежал. Иначе потеряем его, а другого такого же инженера, который четко представляет, что необходимо для создания космической ракеты, у нас нет.

— Спасибо, — пожал я руку врачу, — уж я постараюсь, чтобы он выполнил все ваши рекомендации.

После чего уже отправился в палату. Королев полулежал на кровати, прислонившись к спинке, и читал газету. Но при моем появлении тут же ее отложил и попытался встать.

— Лежите-лежите! — подскочил я к нему. — Вам отдыхать врачи велели.

Выглядел он гораздо бодрее, но все равно вид еще имел нездоровый.

— Мы же договаривались на «ты»? — усмехнулся он. — И как я могу лежать здесь в такое время?

— При необходимости, новые старты и без тебя, Палыч, проведут, — сказал я твердо. — А если сейчас не выздоровеешь, то космическую ракету уже не построишь. Подумай об этом.

Тот скривился недовольно, но больше спорить не стал.

— Я так понимаю, пока я от работы отстранен?

— Не отстранен, а на реабилитации, — поправил я его. — Лучше вон, персики поешь, — кивнул я на тарелочку с фруктами, которая стояла на прикроватной тумбе.

— Я тут со скуки помру. Хоть материалы по ракеты дай мне — буду с ними работать.

— Только когда доктор разрешит, — покачал я головой. — У тебя сильнейшее переутомление. Вот отлежишься хотя бы недельку, потом уже и материалы можно будет принести. А пока — отдыхай.

Сергей Палыч посмотрел на меня как на врага народа. Однако я был непоколебим.

— Дождешься, отольются кошке мышкины слезки, — пробурчал он.

— Выздоравливай, — улыбнулся я, поняв, то он шутит. — Насчет новых запусков — не переживай. Война почти закончилась, боевого применения ракеты в ближайшее время не ожидается. А там ты поправишься, и уже не о войне — о покорении космоса думать вместе будем!

— Свежо придание, — продолжал ворчать Сергей Палыч, но уже скорее из вредности.

Так-то глаза загорелись, когда я космос упомянул. Ну и отлично! Пускай такие мысли в голове у него будут — о будущем мирном развитии ракеты, а не про то, будто всех подвел, думает.

К концу мая войска из Германии мы полностью вывели, оставив лишь часть на польской границе — так, на всякий случай. Остальная армия западного фронта была поделена пополам и переброшена на северное и восточное направления. Что тут же благоприятно сказалось на темпах нашего продвижения вглубь финской территории. И серьезно пошатнуло прежнюю несговорчивость их дипломатов. В Корее же боевые действия лишь нарастали. Япония серьезно вцепилась в полуостров, даже выведя свои войска с китайской территории, где они помогали Чан Кайши удерживать юг страны. Накал боев там вырос настолько, что маршала Блюхера сумели вытеснить в центр полуострова и полуокружить. Лишь на севере его войска поддерживались нами по «тоненькой дороге жизни» — небольшому в десять километров шириной участку, неподконтрольному квантунской армии. Но и он простреливался артиллерией, и авиация утюжила все колонны, что шли на помощь Василию Константиновичу. В итоге приходилось или отправлять воздушное прикрытие, или колоннам со снабжением передвигаться ночью, чуть ли не на «ощупь» — потому что на массовые огни в темноте японцы тут же наводили свою артиллерию. Наш наркоминдел уже «прощупал» почву по поводу мирного договора с Японией и нам четко ответили — они согласны, но мы из Кореи должны уйти. Либо так, либо бои не закончатся до их полной победы. А это уже нас не устраивало. Вот и продолжалось кровопролитие, с каждой неделей лишь нарастая по своему накалу и ожесточенности.

— Сергей, фильм готов! — с такими словами Илья Романович зашел к нам в квартиру первого апреля.

— Поздравляю! — улыбнулся я. — Когда в прокат выйдет?

— Через три дня утверждение, если замечаний не будет — то в следующие выходные. Люда, придешь на премьеру? — переключился он на мою жену.

— Да, пап. Там мамы не будет? — вдруг уточнила она и, увидев его отрицательное покачивание головы, облегченно выдохнула. — Тогда точно приду.

— Кстати, Сергей, — решил сменить тему Илья Романович, после замечания Люды, — тут в фильме в одном эпизоде хочу марш вставить. Это не тот, где про летчиков, а про манчжурскую операцию. Самый первый. Мне товарищи из ВССК пару вариаций торжественного марша предоставили, но я выбрать не могу. Давай, послушаем? Я и пластинку с собой принес. Может, подскажешь, что в них не так?

Я лишь пожал плечами, и мы прошли в зал. Там стоял электрофон «Мелодия», подаренный самим Ильей Романовичем Люде на ее день рождения. Включив аппарат в сеть, Говорин ловко установил пластинку, опустил на нее иглу-головку и немного убавил звук, чтобы не разбудить уже улегшихся спать детей.

— Ммм… — протянул я задумчиво, когда мы прослушали обе записи. — Очень хорошее исполнение и слова, вот только вы правы — для марша, особенно военного, как вы хотите… — тут я посмотрел на него — правильно ли понял его задумку. Тот кивнул, впившись в меня взглядом. — Так вот, для военного марша не хватает ощущения воодушевления. Как бы по точнее выразиться, — пощелкал я пальцами. — После этих маршей не возникает чувства, словно прямо сейчас нужно подскакивать и в бой бежать.

— Вот! — ткнул он в меня пальцем. — Именно! И я не понимаю, почему. Ты правильно заметил — слова там подходящие. Но вот ощущения воодушевления — нет.

У меня после прослушивания в голове появились неясные ассоциации. Так и просились на язык строчки из моей прошлой жизни — тоже какого-то марша, подошедшего бы под запрос Ильи Романовича. Но ухватить их никак не получалось.

— Вот здесь строка: Советский Союз всех сильней. Да, соответствует и истине, и патриотический посыл есть, но слова звучат как констатация факта, — продолжил Говорин. — Ну сильнее мы всех, и что? Гордиться этим? Так мы гордимся. Но с чего красноармеец должен от этих слов подскакивать и в бой мчаться и бить врага?

И тут у меня словно щелкнуло.

— Советский Союз бьет заклятых врагов, — медленно, словно пробуя на вкус полузабытые строки, начал я. Илья Романович тут же замолчал и обратился в слух. — Империалистов… хозяев оков… — строки всплывали в памяти крайне медленно, словно нехотя, но с каждым новым словом процесс ускорялся и вскоре я уже пропел, — Вставай, пролетарий, рви рабскую плеть — и гимн победный будет весь мир петь*.

* — Радио Тапок «Советский марш» — вольный перевод «советского марша» из игры Red Alert

— Вот! — подскочил тесть, когда я замолчал. — Вот! То самое! Даже без музыки пробирает. Есть где записать?

Листок с ручкой мы нашли быстро. Мою память словно прорвало — я вспомнил и полный текст марша, даже откуда он появился в моей голове — тут постарался друг, обожающий рок музыку. Он-то и поставил как-то на тусовке на полную катушку эту песню. Пробрало тогда всех, я так даже слегка протрезвел в тот момент, вот видимо и отпечаталось в памяти и даже перенос во времени до конца этот фрагмент не стер. Кроме слов я еще и напеть пытался мотив. Илья Романович и его записал — в виде нот. Еще уточнил, какие инструменты лучше всего применить в том или ином фрагменте марша. Как смог, объяснил ему.

— Да тебе бы самому песни писать, — с веселой улыбкой сказал он, когда мы закончили.

— Да накатило просто, — отмахнулся я. — Может, раз в жизни у меня подобное, никогда ведь не было.

— Ну-ну, — хмыкнул Говорин, но развивать тему не стал.

Надолго он у нас не задержался, умчавшись домой. Прямо видно было, как он загорелся поскорее воплотить «мой» марш на пластинке. Провожал я его с некоторым облегчением. Кипучая энергия Говорина выматывает, особенно когда он начинает «теребить» тебя и дотошно цепляется к деталям по интересующему его вопросу.

Но мысли об Илье Романовиче уже на следующий день отошли даже не на второй, а на третий план — финны наконец дозрели до полноценных переговоров о сдаче, но попросили провести их втайне, чтобы в первую очередь о них не узнали в Великобритании. И почему-то в состав нашей делегации Иосиф Виссарионович включил меня.