Сезар, бежавший от отцовского проклятья, думал, что теперь пропадет и сломается все, чем он жил. Что его удача отвернется от него, что пушка, заряженная, чтобы выстрелить по вражеской крепости, взорвется и убьет своих же офицеров. Что кубок с ядом вместо недоброжелателя пригубит друг. Что конь взовьется на дыбы и он, Сезар, сломает себе шею, упав с него.

Но он поклялся отцу, поклялся, что завоюет для него семь городов, а Сезар был всяким – но не клятвопреступником.

Войско, которое он начал собирать еще до возвращения брата, было как раз готово. Они пошли маршем по землям Романьи – теперь, когда папа так горевал о сыне и никто не ждал от них нападения. Никто не слышал о проклятье. Воины следовали за Сезаром так, как следовали всегда: бестрепетно и спокойно. Некоторыми ночами Сезар плохо спал, и снилось ему, что он просыпается среди пустого, покинутого лагеря, совершенно один, а все его люди ушли от него, даже Мигель, его пес. Кто пойдет за сыном, проклятым собственным отцом? Кто пойдет за гонфалоньером, которого проклял сам папа римский? Но время шло, а страхи Сезара не сбывались, и в конце концов он и в самом деле уверился в том, что никто не слышал их разговора.

Им удалось окружить Урбино с трех сторон и начать вторжение одновременно. Когда они были в городе, оказалось, что герцог Гвидобальдо вместе со своим наследником-племянником бежали в сторону пограничной крепости Сан-Лео, которая была на высокой скале и в которой легче было бы переждать осаду. Но Сезар заранее осадил ее, и дядя с племянником вынуждены были повернуть.

После того как над Урбино взвилось знамя де Борха – золотой бык на червленом поле, – Сезар отправился на поиски беглецов. Весело мчались псы по дороге, чуя запах и грядущую резню и кровь, а Сезар говорил Мигелю, что ехал рядом с ним:

– Как только мы возьмем герцога, привезем его под стены Сан-Лео, чтобы гарнизон сдался. Иначе слишком много времени и сил мы на нее потратим. Герцог – калека. Болезнь, дремавшая в его коже и костях с рождения, беспощадно проявилась тогда, когда ему минуло десять лет. Тело его перекручено, словно дерево, что росло, огибая каменную кладку. Он бессилен, и жена его до сих пор ходит в девицах. Родня предлагала ей развестись, но она отказалась. Вместо ребенка они взяли себе племянника и растили его, называя воспитанником и наследником.

Они продолжали идти по следу Гвидобальдо, пока не выехали к маленькой деревне, что притулилась в тени гор. Там спутники Сезара принялись было выгонять людей из домов, но прежде, чем они осуществили свое намерение, к Сезару подошел старик и сказал:

– Я поднес нашему господину подогретого вина и дал ему одежду. Он переоделся в крестьянское платье и отправился в горы один.

Сезар молча, не мигая, смотрел на него, пытаясь понять, будет ли такой человек лгать. Сказал:

– Твоя встреча с Богом ближе, чем ты думаешь, старик.

– Она близка, – согласился крестьянин. – Но я давно готов. С прошлой зимы я просыпаюсь готовым не проснуться. Это дает свободу, господин герцог. Я не лгу. Государь Гвидобальдо отправился в горы. Один, в одежде крестьянина. Он сказал, что за ним будет погоня – и велел от этой погони его не прятать, а наоборот, указать, куда он пошел.

Сезар вскинул голову, глядя туда, куда указывал крестьянин. Подумал немного, потом спросил:

– А куда отправились его спутники? С кем был мальчик, племянник и наследник герцога?

Крестьянин молчал. Сезар понял это по-своему:

– Он думает, наверное, устроить на нас засаду. Заманивает в ловушку. Он думает, что мы испугаемся. Но Сезар де Борха бесстрашен, а людей у Гвидобальдо вдвое меньше, чем у меня. Даже если они нападут на нас в горах, им нас не одолеть. А когда мы вернемся, то повесим всех твоих родных на центральной балке твоего же дома, и они будут смотреть на тебя с укоризной: они-то не готовы к встрече с Богом так, как готов к ней ты.

– Нет, – сказал изломанно старик, – Гвидобальдо ушел один. Рыцари его свиты и мальчик отправились нижней дорогой, через холмы. Я клянусь вам, что он ушел один.

– Если ты обманул нас, – сказал свистящим шепотом Сезар, – то за это заплатит не только твоя семья, но и вся твоя деревня.

Он пришпорил коня, и свита его отправилась вслед за ним.

Они ехали некоторое время по дороге, но она все сужалась и сужалась, и им пришлось в конце концов спешиться и вести коней в поводу. Так шли они несколько часов, пока не увидели вдалеке человека, который медленно шел, тяжело опираясь на две трости. Вдохновленные тем, что их погоня скоро закончится, Сезар и его спутники ускорились. Человек оглянулся. Завидя преследователей, он не стал ускоряться, а подковылял к ближайшему крупному камню и сел на него, поставив трости рядом с собой. Так он и сидел, дожидаясь Сезара и его людей.

Когда они подошли, то окружили его и стали оглядываться, но Гвидобальдо – а это был, конечно, он – сказал:

– Я здесь один, не ищите засады.

Тогда Сезар махнул рукой своей свите, и они отошли. Гвидобальдо сказал:

– Что же, простите, что не приветствую вас стоя. Дорога была довольно утомительна.

Вблизи Гвидобальдо выглядел еще хуже, чем издали. Ноги его были перекрученными и тонкими, словно птичьими. Торс тоже был худ и сух, в руках было меньше странности, но у обычного человека они были изогнуты под другими углами. Уродливое тело венчала красивая голова с внимательными и умными голубыми глазами. На лице был отпечаток какой-то внутренней силы – той, что приходит после познания боли и печали.

– Почему, – спросил Сезар, – вы отправились в горы один, учитывая ваш недуг?

– На этот вопрос есть простой ответ, – сказал Гвидобальдо, внимательно изучая Сезара. – Но поймете ли вы? У вас ведь нет детей.

– У вас их тоже нет.

– Верно, – согласился Гвидобальдо, продолжая изучать лицо Сезара. Видимо, то, что он увидел, обнадежило его, потому что он продолжил: – Но у меня есть маленький Франческо, сын моей сестры. Я воспитывал его с трех лет, с тех пор как он, сирота, оказался на пороге моего дома, испуганно цепляющийся за юбку няньки. Он испугался меня. Меня часто пугаются дети. Теперь ему одиннадцать, и он больше ничего не боится. Я знал, что нужен буду вам, что между мной, герцогом, и им вы выберете погоню за мной. Поэтому я пошел пешком, чтобы вы отправились за мной, а не за ним.

Подумав, Сезар присел рядом с ним и сказал – медленно, словно уже догадываясь, какой будет ответ:

– Но претензия вашего Франческо на герцогство, даже когда он вырастет, будет очень слабой. Он только сын вашей сестры, а не ваш сын. Мало кто его поддержит, если вас не станет. Для герцогства было бы лучше вам ускользнуть, а ему – умереть.

– Я люблю его, – просто ответил Гвидобальдо. – Не по крови, но по духу – это мой сын. Я не мог позволить своему сыну умереть. Жить без того, чтобы кого-то любить? Я выберу смерть.

Сезар долго смотрел на солнце, уже полуприкрытое облаками. Потом сказал:

– Будьте вы прокляты, Гвидобальдо. Напишите бумагу для гарнизона Сан-Лео, приложите свой перстень, чтобы они сдались, – я пощажу их. Вы знаете, я щажу жителей и гарнизоны городов, кто сдается. И ступайте себе на ваш перевал. Удачи вам его перейти.

Гвидобальдо повернул голову на Сезара, а тот все смотрел, смотрел на солнце, и глаза его от этого слезились.

Когда Гвидобальдо поковылял дальше по горной дороге, а Сезар со спутниками вернулся на большую дорогу, они разделились. Мигель отправился с письмом для начальника армии, что осаждала Сан-Лео. Также он нес письмо от Гвидобальдо. А Сезар отправился в сам город Урбино, где ждали его городские головы и офицеры сдавшегося гарнизона.

Мигель успел доставить письма, но был убит случайной стрелой. Сезар недолго стоял над ним, но какая-то злость поднялась в нем, особенно злость на себя, что отпустил Гвидобальдо. Но он не позволил ей разлиться вовне. Злоба, как яд, варилась внутри, жгла желудок, калила кости, вытравливала витиеватый узор на сердце. Превращалась во что-то новое, что-то страшное, что-то, что проникло в саму суть Сезара, что стало им.

После того как гарнизон Сан-Лео сдался, а графство было приведено к присяге, Сезар почувствовал лютую, свирепую тоску.

Он ходил по залам и комнатам, в которых жил прежде Гвидобальдо. Он смотрел на картины, которые самые лучшие художники писали для бывшего государя Урбино. Смотрел на портреты Гвидобальдо и его верной, некрасивой и немолодой уже жены-девы. Гадал, как они могли так жить – безгрешно и любяще. Думал о том, может ли этого кому-то хватить.

Ему было очень пусто и очень одиноко в холодных залах, остывших уже от чужого счастья.

Урбино был близок, слишком близок к Ферраре.

И однажды Сезар, взяв с собой лишь несколько верных рыцарей (ему было жаль, что среди них не было Мигеля), поскакал в город, которым правил его зять, где за пазухой его сестры лежала в покое его душа.

Так мчали они несколько дней. От скачки пал его конь, но путь их проходил через Чезену, Форли, Фаэнцу – почти все города Романьи. И там он заменил коней себе и свите, и оставил там тех, кто не смог ехать дальше.

Утром пятого дня он прибыл в Феррару. Ему доложили, что герцога нет, а герцогиня рада будет ему. Пока его вели по коридорам, он чувствовал, что яд внутри горит, как порох, как греческий огонь, как он выжигает все изнутри.

Наконец он вошел в ее комнаты.

Лукреция стояла, протянув узкие белые ладони к очагу. На ней было черное глухое платье, а волосы были заплетены в высокую прическу, похожую на корону. Она обернулась к нему и вскинула руки к лицу.

Они застыли, глядя друг на друга.

Потом Сезар сказал:

– Верни мне мою душу.

И она ответила, опуская руки:

– Я не могу вернуть тебе твою душу, ибо я ей не хозяйка. Если тебе нужна твоя душа – иди и возьми ее.

Они бросились друг другу в объятия и держали друг друга крепко, сведенными пальцами, словно тонущие. Потом расцепились, прошли, держась за руки, к огню, сели на кресла. Тут только Сезар увидел, что у нее глаза заплаканные. Спросил:

– О ком ты плакала?

О Джоффре? О Хуане? О нем самом, проклятом отцом? Нет, о нем она не могла плакать – никто не знает о том проклятии и о том кипящем яде, что поселился в его жилах.

– Об Альфонсо, – сказала Лукреция. Как ножом ему по глазам полоснула. – Мне писал один из офицеров, что его сопровождал. Он написал, что муж мой умер на чужой войне вдали от дома.

– Мне очень жаль, – сказал Сезар и не лукавил: ему было жаль свою прекрасную сестру, во второй раз ставшую вдовой. Ему жаль было зятя, ведь зять был для нее хорошим мужем.

– Я проклята, брат, – сказала она. Потом подняла цепкие, внимательные глаза на него и поправилась: – Мы оба прокляты.

– Ну что ты, мы вовсе не прокляты. – Он старательно улыбнулся, но она перебила его:

– Вы всю жизнь меня обманывали! Хватит лгать мне! Хватит!

Она вскочила, и вцепилась руками в волосы, и стала их рвать. Сезар бросился к ней, стараясь ее удержать, схватил ее за ладони, и она билась, билась, плача в его руках, как кандалах, потом обмякла. Сезар подтащил ее к камину, усадил на ковер перед очагом и начал медленно распутывать прическу, которая теперь, когда она пыталась ее порвать, была растрепанной и косой. Приговаривал:

– Вот так, сейчас будет лучше, будет лучше.

Пальцы его путались в волосах, как в паутине, делались неловкими. Лукреция шмыгнула носом, сказала почти обиженно:

– Садись рядом, я сама.

Она вышла ненадолго, а вернулась назад с гребнем, на котором были изображены трое: бык Апис, Осирис и Исида.

Лукреция сказала:

– Отец проклял нас. Проклял этими росписями в зале де Борха. Когда меня изобразил Исидой, а тебя – Осирисом. Ты знаешь миф? Она была его сестрой, она была женой, она его потеряла. Шила нитью, плакала над ним солеными слезами – более солеными, чем все воды моря.

Вытаскивала из прически шпильки и ленты, чесала гребнем.

– Я знаю миф, – хрипло сказал Сезар.

– Ты последний, кто остался у меня, – тихо сказала она. – Педро Луиджи забрала гора. Джиролама была удавлена пеньковой веревкой. Изабелла бросилась в пучину. Джоффре был раздавлен мраморными плитами. Хуан был пронзен кинжалом – целых тринадцать раз. Перотто, веселого, как щегол, вы с братьями закололи и утопили в водах Тибра. Альфонсо вы, вы удушили моими же волосами. Второй Альфонсо умер, потому что рядом с ним взорвалась бомбарда. А мальчик мой, Родриго, сплетенный из волос, – может, ты хочешь знать, что случилось с моим сыном? Однажды он просто расплелся, снова стал волосами, осел на пол. Я выгребла эти волосы из-под его одежды, поплакала над ними и сожгла в этом очаге, у которого мы с тобой сейчас сидим. Только ты остался у меня. Но ты умрешь, я знаю, я чувствую: с тобой что-то случится – и тогда я останусь совсем одна.

– Сейчас ты не одна, – медленно сказал Сезар.

Она медленно села рядом с ним, а потом, словно лишенная опоры, легла, положив голову ему на колени. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, не мигая и не отводя взгляда.

Она сказала:

– Я прочитала наконец твое письмо. Последнее, которое ты прислал мне в монастырь. Как ты вообще осмелился его писать? Такая страшная и черная любовь. Зачем она такая?

– Я не знаю, – сказал он. – Я больше ничего не знаю. Только одно я знаю: мне в этой жизни нет другого света, кроме тебя.

И медленно, медленно они потянулись друг к другу, движимые ужасом, одиночеством, страданием.

Он приходит ночью, муж мой, с глазами голубыми, как рассвет.

Розовыми губами он целует меня.

Он приходит жарким полуднем, муж мой, с глазами зелеными, как весенняя листва.

Белыми губами он целует меня.

Он приходит темной ночью, муж мой, с глазами черными, как нераскаянный грех.

Черными губами он тянется к моим губам.

Белыми руками он водит по моему телу, а потом шарит внутри меня – что он хочет отыскать внутри меня, зачем он шарит внутри меня, ведь внутри нет ничего, только я, белая, розовая, красная я, живая я – жива ли я?

Так было испокон веков. Кто-то сажает, а кто-то растит.

Зачем мужчины преследуют нас? Хотят ли они спрятаться в складках нашего тела от ужаса жизни, от зорких чудовищ?

Подходите, подходите, у меня широкие алые юбки, я сильнее любого зла, вы скорее умрете, чем признаете это, но вы чувствуете это, правда?

Катерина, Катерина, о святая Катерина, моли Бога о нас, ты невеста, и я – невеста.

За цветами следуют плоды.

Клонишь усталую голову на мое лоно.

Жизнь даровать – это же сложно.

Жизнь даровать – часть отдать.

Ах, что мы наделали!

Что мы наделали!