Лукреция улыбалась феррарским послам. Говорила им любезности, проявляла внимание к тому, как они устроились, умно отвечала на их загадки. Очень хотела понравиться.
Что вы, что вы, из яиц рождаются и лебеди, и змеи, Касторы и Поллуксы. Я лебедь, а не змея, даром что де Борха. Все, что говорили про меня, – ложь. Я не жестока и не развратна, я не ведьма и не отравительница.
Я притворюсь любой, как вы хотите. Я умело играю любые роли. Могу быть набожной и могу быть веселой, могу быть графиней Пезаро, принцессой Салерно. Герцогиней Феррары тоже смогу быть.
Я знаю наизусть Плутарха и Новый завет, я говорю на четырех языках, я умею управлять замком и герцогством, я умею так составлять письма, чтобы успокаивать горячие головы и при этом ничего не обещать. Я умею вправлять вывихнутые суставы и врачевать, создавать тонкую сеть из верных мне женщин, сеть заговоров и интриг, обольщений и обещаний. Я умею управлять городами, следить за соблюдением законов, и раздавать милостыню, и находить в казне на нее средства. Я умею снаряжать корабли и ловить за руки вороватых казначеев, я разбираюсь в искусстве и моде, а если я чего-то не умею, я научусь. Я быстро учусь, это мое счастливое свойство.
Только заберите меня отсюда.
Пожалуйста, заберите.
Они любят меня – мой отец и мои братья. И все же их любовь черная и непроглядная, как тьма ночной воды.
Феррарские послы строчили письма о том, как любезна и прекрасна матрона Лукреция, какой у нее ясный ум и какая живость в суждениях, а также о том, что она ведет себя весьма достойно и умно. Старый герцог за время переписок успел скончаться, а новому пришлись по вкусу новости о невесте.
В конце концов согласие было получено. Свадьбу играли спешно, по доверенности, а потом Лукрецию собрали и отправили. Ее отец боялся, что сваты передумают, расторгнут брак – с заключенным по доверенности это можно было сделать.
Лукреция пустилась в путь. Она то ехала на лошади, то в паланкине, из города в город, из замка в замок, по землям Папской области, Романьи, почти полностью покоренной мечом ее брата и дипломатией ее отца.
Через несколько дней она прибыла в Имолу, в которой Сезар уже навел порядок. Она и ее свита, уставшие с долгой дороги, расположились в ней.
Обрадованные, брат и сестра обнялись, но он, чтобы не утомлять ее, сказал, что зайдет позже.
Лукреция же велела своим служанкам греть воду, чтобы вымыть голову. Волосы, волосы – главное украшение дамы. Локоны, шиньоны, накладные косы, жесткие каркасы для оплетения, турецкие тюрбаны. Говорят, венецианки, чтобы добиться удивительного злато-рыжего цвета, надевали шляпы, срезали тулью, оставляя широкие поля, и через отверстие пропускали волосы. Так у них кожа оставалась белой, волосы выгорали, напитывались золотом, а мысли – плавились.
Лукреция сидела возле окна, разложив распущенные волосы по плечам. Они почти высохли на жарком солнце центральной Италии.
К ней постучался Сезар, и его пустили. Она сидела, белая, в облаке золота, и казалась похожей на Мадонну больше, чем на земную женщину.
Он стоял молча, глядя на нее, и прошли годы, столетия, эпохи, прежде чем он сказал:
– К тебе гость.
– Какой гость? – спросила она, проводя по локонам черепаховым гребнем с изображением богини Венеры.
– Герцог Феррары, сам. Он прибыл с небольшой свитой, в одежде обычного рыцаря, небогатого барона, хочет взглянуть на тебя. Но он не останется на ночь, только увидит тебя – и отправится обратно.
Лукреция встала и сказала:
– Несите нарядное платье! Нет, не из багровой парчи – это мы оставим для въезда в город. Другое! Бледно-зеленое, как ряска, как тина, как омут. Сетку золотую для волос! Мои украшения и жемчуга, золото и браслеты.
– Не надо, – хрипло сказал Сезар, – так встречай. Никакие жемчуга и браслеты не сделают тебя прекраснее, чем ты сейчас есть.
Лукреция посмотрела на него, потом кивнула. Махнула появившимся было служанкам, чтобы скрылись. Снова села на кресло, снова подняла гребень и сказала ему:
– Пропусти его. А сам за дверью останься. Он другого не поймет. Он муж мне.
– Хорошо, – сказал Сезар.
Проводил герцога, открыл ему дверь, как слуга, как брат – брату. Сам встал у двери. Ледяной ужас осознания затопил его целиком, и он слушал голоса, доносящиеся из покоев сестры, но не слышал их и не мог понять.
А Альфонсо д’Эсте, сын Эрколе, властитель Феррары, встал перед Лукрецией, и она встала, приветствуя его, и гребень с Венерой выпал из ее рук, глухо стукнулся об пол, устланный ковром. Он поднял гребень, подал ей – для этого подошел близко, очень близко.
Разлетающаяся прядь ее волос зацепилась за пуговицу его камзола.
Альфонсо неловкими пальцами отцепил, сказал ей:
– Вот вы меня и привязали к себе.
Привязала, привязала. Он раньше думал о ней с холодной яростью оскорбленной гордости. Разведенная жена, вдова, любовница своих братьев – до чего омерзительные слухи! – а еще говорят, там был какой-то повар или слуга в любовниках… Жена с ужасной репутацией, почти что навязанный брак.
Но эти золотые волосы, что привязали его… Ему вспомнилось, как он видел ее в день ее первой свадьбы, наряженную, милую, еще совсем юную. Ему вспомнилось, как приятно было смотреть на ее нежную красоту, а теперь – теперь стало еще приятнее.
И Лукреция улыбалась ему, а он улыбался ей, и они говорили, говорили о многом, а Сезар стоял снаружи двери, и считал удары своего сердца, и билось оно редко-редко, раз в минуту, и кровь не двигалась в его жилах.
Он понял, понял наконец, что за грех ему предстоит.
Как-то к моему двору пришел человек. Он смиренно ждал у ворот вместе с остальными нищими, и, когда в полдень мои служанки вышли с корзинами хлеба для раздачи, он отказался от протянутой руки, но сказал, что пришел из дальней страны, чтобы увидеть меня. Его провели к кастеляну замка, потому что тогда я жила, опасаясь, что ко мне подошлют убийцу, и все письма открывала в перчатках, и все блюда пробовал особый мальчик, прежде чем я могла их отведать, и пила я всегда из одного кубка, сделанного из рога единорога, украшенного камнями гелиотропа.
Но человек этот показался кастеляну безвредным и был проведен ко мне. Это был очень необычный человек: глаза у него были узкие, а лицо плоское, как будто щеки его покусали осы. Он был завернут в желтый плащ и говорил так:
– Я историк. Сначала я хотел писать о древних временах, как сначала мечтают все. Потом я хотел писать о деяниях какого-то правителя, живя у него при дворе, как выбирают потом многие. Но тут ко мне подкралась ошибка и овладела мной.
Я смотрела на его плащ. Почему он такой желтый? Что значит желтый плащ? Он несет тревогу.
– Вместо того чтобы выбрать время, я выбрал пространство. Я мог бы написать историю города или герцогского рода. Но вместо этого я выбрал день. Я решил описать один только день, но по всему миру. И вот уже семь лет я странствую, чтобы точно описать этот день, каким он был при дворе островной королевы, каким он был при дворе царя московитов, каким он был в деревне на берегу Эгейского моря, каким он был в бедной хижине в Трансильванских горах, и вот, наконец, я пришел к вам, чтобы спросить, каков был этот день для вас.
– Вы странствовали немало, – ответила ему я, – и, должно быть, обезумели в этих ваших странствиях. Или вы хотите сказать, что поговорили с каждым человеком, живущим на земле Божьей?
– Сначала я думал об этом. Но потом я понял, что за всю жизнь не смогу управиться. А еще начал слышать одинаковые ответы. Сначала я думал, что дело в том, что я спрашиваю недостаточно точно, но после узнал: часто дни людей повторны между собой. Я собрал все знания, которые мог, и теперь пришел к вам, благородная донна, потому что в своих странствиях я научился видеть людей, день которых отличался от обычного дня: у таких людей голова как будто опутана красной паутиной. Это очень идет вам, госпожа, и все же я должен спросить вас, что вы делали днем и вечером пятого февраля тысяча пятьсот пятого года, когда Сатурн был в страшном знаке Марса.
Я долго молчала. Молчал и он. Казалось, это молчание его не тяготит.
Тогда я сказала:
– Я была в своей башне, я читала и пряла, и ждала возвращения моего мужа, а больше ничего не случилось. Теперь, когда я ответила тебе, я запрещаю задавать вопросы о прошлом.
– Благородная донна, – сказал он мне, – ваше слово – закон для меня. Но мне приглянулся ваш двор. Позвольте мне остаться и жить при нем. Я искусен в гадании по звездам и многое знаю про яды. Я буду вам полезен, госпожа.
И я оставила его при своем дворе и не раз потом ловила на себе взгляд его маленьких, как бусинки, глаз.
Он был почтителен, он редко попадался мне на глаза, он прилежно кланялся мне, и все же его присутствие меня тревожило.
Я сказала ему однажды:
– Я сказала вам не все по поводу того дня. На его излете мой муж пришел ко мне в спальню.
Он все смотрел на меня бусинами глаз.
Я разозлилась и сказала:
– Вам нужно дальше объяснять? Вы развратник.
Он все смотрел, а я сорвала с руки перчатку и исхлестала его перчаткой по лицу. Ему было не больно. Он стоял молча. Потом я резко велела ему уйти, а сама смотрела и смотрела на перчатку. Она порвалась в том месте, где была прорезь для моего тяжелого перстня – перстня, в котором я всегда носила яд. Враги думали, что я носила яд для них, но я носила яд для себя. Я выросла в эпоху сражающихся герцогств, я видела слишком много страшных судеб и изощренных смертей, я не хотела войти в историю своей ужасной участью.
Перчатка моя никуда не годилась теперь, и мне было неприятно на нее смотреть. Я аккуратно сняла вторую и велела обе сжечь.
Во второй раз я нашла хрониста и сказала ему, перейдя на «ты»:
– Я сказала не все, но ты, должно быть, это понял. Слушай же меня внимательно: я не скажу тебе ни слова про то, что случилось той ночью. Но я спущусь к реке и прошепчу это рогозу, что там растет. Я сама срежу этот рогоз, сама выщиплю из него весь пух. Пух этот я зашью в маленькую подушечку. На этой подушечке ты будешь спать до тех пор, пока не увидишь то, что я не скажу тебе вслух. Потом ты бросишь ее в огонь. Ты понял?
Он кивнул мне, и мы так и сделали. Долго потом я не видела его и специально не искала, хотя любопытство глодало меня. Но я прождала месяц и вновь велела привести его ко мне.
– Я исполнил, как вы велели, о госпожа моя.
Но меня интересовало не это. Я и так знала, что он сделает ровно так, как я скажу.
– Я хотела спросить тебя еще. Что случилось в тот день? Что такого важного произошло, почему ты хочешь отметить именно его?
– В тот день на ложе болезни умер архитектор Джотто ди Бондоне. В тот день на конкурсе по обновлению дверей флорентийского баптистерия неизвестный никому Лоренцо Гиберти превзошел именитого мастера Филиппо Брунеллески. В тот день на винограднике под Римом была найдена статуя Лаокоона и его сыновей. В тот день изменился состав почвы и состав воздуха – изменился незаметно, но необратимо. Именно поэтому тот, кто пришел к вам ночью, смел прийти – а утром уже не смог выдержать такого ночного своего греха. Мир слишком изменился за один день. Поэтому вы, будучи бесплодной утром, как старая олива, в ту ночь понесли ребенка. Поэтому вы, будучи бессильной вечером, утром силу обрели. Время такое настало.
– Как же изменился мир? – спросила его я.
– Все очень просто, – ответил мой гость. – Началось Возрождение.