Новый французский король, Людовик, в отличие от предшественника счел, что папа римский выгоден ему как соратник. Полетели белые птицы писем, и скоро союз был составлен – причем он был намного крепче, чем какие-то другие союзы. Сезар ездил во Францию и был принят там как принц крови. Он и король хорошо понимали друг друга.
Отец снял с него сан, чтобы он мог жениться на французской дворянке, но родственница короля заупрямилась и сказала:
– Не пойду за сына потаскухи.
Как ни странно, это оскорбление не тронуло Сезара (он вообще был равнодушен к оскорблениям женщин), но строптивость родни задела короля, и в итоге союз стал только крепче. Король нарек его герцогом Валентино.
Сезар вернулся в Рим с герцогством, но без невесты, имея сильные связи.
Людовик через свою бабку имел претензии не только на Неаполь, но и на герцогство Миланское. Он решил начать с него – при разрешении папы – и объявил войну Людовико Сфорца, мавру и шелковице.
Этим маневром он открыл путь Сезару. Север был под властью союзника, неаполитанский король на юге был слишком слаб, чтобы противостоять папе. И тогда отец и сын решились.
Семь городов – Римини, Пезаро, Имола, Форли, Камерино, Урбино и Фаэнца – специальной буллой объявлялись ленными владениями папы римского, а тиранам этих городов, как неверным вассалам, предлагалось отдать свою власть. Они прежде не раз поднимали мятежи против Церкви, а также пренебрегали своими вассальными обязанностями – так заявлялось в булле.
Прошел приличный срок, но ни один из них не сложил оружие.
Тогда Сезар был отправлен отцом на усмирение двух первых городов: Имолы и Форли. Так говорили. Но мало кто знал, что старший сын святого отца был подвластен ему хуже других его сыновей. О да, Сезар знал свою кровь и против крови своей не шел. Все, что было сделано им, было сделано на благо себя, отца, Церкви, – но только сам он определял средства для этих благ.
Александр дал ему войска, наказ и благословение.
Сотни лет герцогства и графства центральной Италии раздавались папами – или кандидатами в таковые – своим сторонникам. И кардиналы потом считали эти владения родовыми, а не переходящими с должностью. Так поколения родов жили в исконных вотчинах папы римского. Их требовалось вернуть, и было понятно уже, что вернуть их получится только силой.
Не выстоит дом разделенный – и дом требовалось соединить. Все видели мощь французского короля и силу короля испанского и понимали, что силы эти проистекают из единства их земель.
Сезар отбыл вместе с армией и обернулся – обернулся, выезжая из Рима. Но никто не махал ему малиновой лентой на прощание, никакие солнечные лучи не путались в золотых волосах той, что могла стоять на городских стенах.
Армия Сезара шла сквозь итальянские земли, и союзники приветствовали его, и резали в его честь быков, и устраивали пиры. Сезар их посещал, и был со всеми вежлив, и ровен, и улыбчив, и не отказывался от кубка вина, но наутро вставал собранный и внимательный – только руки его были холоднее обыкновенного.
Наконец он прибыл со своей армией под стены крепости Имолы.
Имолу и Форли защищала женщина: Катерина Сфорца, что приходилась племянницей Людовико Моро. Жена трех мужей, двух из которых выбрала себе сама, мать многих детей, женщина, которую называли «тигрицей Форли». Ходили слухи, что по ночам она превращается в львицу и, развлекаясь, бегает по своим городам. И горе тем, кто не успел закрыться на три засова. Говорили, что по утрам она принимает ванну, полную колодезной холодной воды – так лучше отмывалась с лица человеческая кровь.
Многое говорили про Катерину, но слухи разнились, и изредка – очень редко – можно было увидеть, как длинный тигриный хвост высовывается у нее из-под юбки.
Но такая звериная натура Катерины не находила отклика у ее подданных, и гарнизон Имолы вступил в переговоры с Сезаром, желая городу перейти обратно под владычество церкви. Сезар принял их ласково, и бумаги были подписаны, но гордая и отважная Катерина Сфорца ускользнула в крепость следующего своего города, Форли.
Там вместе с верным себе гарнизоном она заперлась в башне, и когда войска Сезара прибыли, то нашли ощерившуюся крепость, которая ждала осады.
Сезар отправил гонца с письмом от своего отца. Он не ждал результата: он знал, что Катерина собирала полки и запасала провизию, он знал, что она готовится к долгой осаде. Даже стремительное бегство из Имолы говорило само за себя. Но не попробовать было бы глупо, и Сезар не очень удивился, увидев, как быстро вернулся его посланник.
Лицо гонца было какое-то странное, замороченное, потерянное. В руках он держал сложенное письмо, но, представ перед Сезаром, отдать его не спешил. А как только письмо попытались вытащить у него из рук, он крепче сжал пальцы и замотал головой. Наконец бумагу вырвали и протянули Сезару. Тот, нахмурившись, надел перчатку и взял письмо. Гонец замычал и потянулся к нему.
Тогда Сезар быстро прошел к себе и велел принести шкатулку. То была шкатулка с ядами. Отец, будучи еще кардиналом Родриго, собрал пять таких – для себя и для детей. Лукреция их знала и потом расширила свою, но шкатулка Сезара давно покрылась пылью. Один лишь ингредиент он знал хорошо – один лишь камень.
Сезар отложил письмо на стол, а сам осторожно достал маленький и невзрачный камень гелиотроп. Камень был черен и звался кровавой яшмой: много волшебных свойств было у него, но главным образом он почитался за то, что мог определять яды. Когда его клали в напиток, в котором был яд, черный камень вспыхивал алым – алым, как кровь Христа. Сезар положил его на письмо, но поверхность камня осталась такой же матовой и черной, и никакого иного блеска в нем не появилось.
Сезар убрал камень и лишь тогда прочитал письмо. Оно пело, звало грудным женским голосом:
«Приди, приди завтра в полдень на мост, и я, Катерина Сфорца, львица Романьи, тигрица Форли, буду говорить с тобой, потому что есть многое, что мне нужно тебе сказать. Но эти слова нельзя доверить переменчивому слуху людей или чернилам, которые могут попасть в недобрые руки. Не бойся обмана – пусть твое войско стоит за тобой на земле.
Катерина
Постскриптум: только вели связать гонца, потому что он оскорбил меня, и завтра я расскажу тебе, как именно, – быть может, ты захочешь его наказать. Но если его не связать, он бежит».
Сезар пожал плечами, запечатал письмо и бросил его к остальным письмам. Велел расспросить гонца, но тот ничего не говорил, только глупо улыбался. Тогда Сезар велел следить за ним – но не связывать.
Вечером Сезар лег спать. Ему редко снились сны, но сегодня он видел что-то такое, что часто видят в ранней юности: белые ступни, нежные женские руки, танцы при свечах, легкий женский смех. Потом картинка сменилась: он преследовал женщину, шел за ней по длинным извилистым и темным коридорам неизвестного дворца. Она была впереди, манила багровым платьем, шуршанием шелка, смехом, запахом меда и яблок. Сезар был зол, что она ускользает, но чувствовал, что настигнет ее, – хотя он только шел, а она убегала. Поступь его была тверда, и вот она была все ближе, ближе, и он видел, как тянет к ней свои руки, загребущие руки, огромные и уродливые, как крючья, как впивается в ее волосы, ее тело, словно коршун, как притягивает ее наконец к себе и видит ее лицо!..
Это было лицо Лукреции.
Утром он с остервенением умывался холодной водой, одевался особенно тщательно, не выспавшийся, напуганный своим сном. Он знал единственный способ с ним справляться: быть собранным, умным, четким.
Если бы он посмотрел на письмо Катерины Сфорца, то увидел бы, что все буквы разбежались, как тараканы, вползли ему в уши. Но он не посмотрел.
Как его просили в письме, он вышел к воротам замка. Он и его офицеры оглядели тщательно стену, но орудий не было видно, как и стрелков. Сезар, одетый в полный доспех, медленно подошел к крепостному рву. Его сопровождал отряд со щитами.
Мост начал медленно опускаться и наконец коснулся земли возле ног Сезара.
Тогда Сезар ступил на него, сделал шаг вперед. Его отряд, согласно уговору, оставался стоять на месте.
Там, в темном проеме открытых замковых врат, стояла высокая женщина. Сезар никогда прежде не видел Катерину Сфорца, но сразу понял, что это она – такое у нее было холодное, надменное и прекрасное лицо.
Она не двигалась, просто смотрела на него, а потом что-то негромко сказала.
И началось что-то странное.
– Сезар, Сезар, – пели ворота.
– Сделай шаг, сделай шаг, – скрипел мост.
– Чуть ближе, чуть ближе, – скрежетали камни замка.
Сезар сделал шаг.
– Приди в мои объятия, о Сезар, – говорила женщина. Манящая женщина, в платье, похожем на древние, благородного багряного цвета. Темные волосы ее были увиты золотыми цветами, легко струились по полуобнаженной груди… Такие платья носили римлянки былых эпох, такими доставались из-под земли сладострастные и изогнутые статуи богинь и нимф.
Сезар сделал шаг.
– Одолей меня в борьбе – и эта борьба будет приятна и мне, и тебе, – словно говорила она, но алые, чуть приоткрытые губы ее не двигались. Лицо ее заострилось и стало коварным и хищным, но Сезар как будто уже не мог увидеть этого.
Он медленно пошел по мосту по направлению к ней.
Но тут выдержка изменила Катерине: она взмахнула рукой, и мост стремительно начал подниматься. Морок спал, и Сезар бросился назад, и прыгнул – прыгнул с моста на берег: тяжелый доспех мешал ему, и он начал было соскальзывать вниз, в реку, но его солдаты смогли быстро подбежать и сначала удержать его на берегу, а потом и вовсе втащить наверх.
Если бы он прошел еще несколько шагов, буквально еще три шага, он не успел бы, он упал бы внутрь, он стал бы пленником Катерины Сфорца.
Ему помогли дойти до палатки, снять тяжелый доспех – на правом боку у него начинали наливаться багровые синяки и ссадины. Слишком силен был удар о землю. В этот момент пришли двое: оказалось, что вчерашний гонец утонул, пытаясь перебраться через ров обратно к Катерине, а еще пришло письмо от отца.
Сезар, поморщившись от движений, взял его левой рукой и раскрыл слабыми пальцами правой руки.
«Дорогой сын! Третьего дня мне пришло письмо от графини Форли, Катерины Сфорца. В нем были уверения в дружбе, но ничего конкретного. Следующей ночью я почувствовал сильное недомогание, но поправился, и сейчас моя жизнь вне опасности. Письмо я проверял гелиотропом и жабьим камнем, но яда не было на нем. Наконец я и Лукреция (которая была моей преданной сиделкой в это время) догадались, что Катерина положила в буквы письма не яд, а порчу, саму болезнь. Однако теперь она подлежит церковному суду, и после того, как город будет взят, вези ее прямо в Рим, где мы будем судить ее.
Постскриптум: будь осторожен, сын мой, не принимай ее писем – судя по всему, она искусная чародейка».
Сезар, поморщившись, бросил письмо в очаг, смотрел, как оно горело, жалел, что оно опоздало. Но ведь обошлось.
– Продолжайте канонаду, – сказал он двоим своим офицерам, что ждали его распоряжений. Потом добавил: – Ведьма она все-таки.
Две недели еще пели пушки. Им следовало пристреляться, и они хорошо научились на Форли: в конце концов стена башни частично обрушилась, и в образовавшийся проем хлынули наемники и воины Сезара.
Крепость пала, и Катерина Сфорца была пленена.
Некоторое время Сезар оставался в городах, ожидая прибытия кардиналов, чтобы привести жителей к присяге. Потом он намеревался отправиться дальше, в Пезаро, к бывшему мужу Лукреции, чтобы и его город вернуть Святому престолу. Сезар надеялся, что Джованни Сфорца окажет сопротивление, как его родственница Катерина, и что можно будет убить его в бою. Сама мысль об этом горячила кровь Сезара, но сбыться этому было не суждено: во всяком случае, не сейчас.
Людовико Сфорца, осажденный в Милане, умелыми и решительными действиями, смелыми вылазками за пределы города основательно потрепал французскую армию, и их командир прислал письмо Сезару с просьбой о немедленной помощи.
Сезар хмурился, читая его: все-таки как жаль бросать только начатый, хорошо рассчитанный поход! Но французы были теперь союзниками, и он отправил маршем под распоряжение французского офицера большую часть своей армии.
Некоторое время он провел еще между Имолой и Форли, занимаясь делами городов, восстанавливая порядок, управление и стены, но потом, оставив небольшую часть армии в них, с одним отрядом верных и пленной Катериной Сфорца отправился в Рим.