А Лукреция? Что Лукреция, со своим мужем, который выбрал кровь, а не золото? Грозы проносились над Римом, грозы гремели в Гандии – что же в это время случилось в Пезаро?

Когда французский король со своим войском гостил у папы Александра, муж, Джованни Сфорца, пригласил Лукрецию к себе.

Был он с ней ни зол, ни добр – так она думала.

Ах, хорошо бы был добр, это было бы здорово – думала она.

Но, во всяком случае, не зол, это уже кое-что – также думала она.

Муж пригласил ее к себе в студиоло*, и она пришла, встала навытяжку. Он вздохнул, перебирая бумаги, и сказал, не глядя на нее:

– Некоторое время назад умер глава нашего рода, юный Джан Галеаццо Сфорца. У герцога было двое детей и чреватая жена. Но его дядя, Людовико Сфорца, стал новым герцогом вместо них. Он и так ждал слишком долго, ведь с детьми могло бы что-то случиться, пока они росли бы. С ними непременно что-то случилось бы – жизнь ребенка полна опасностей. Он и так растил самого Джан Галеаццо, и теперь пришлось бы растить его детей, пока с ними бы что-то не случилось! Он поступил мудро, Людовико Сфорца, – жестоко и мудро, и так придется поступить теперь мне.[22]

Он встал, подошел к окну и долго смотрел вдаль.

Какое-то чутье подсказывало Лукреции, что нельзя прерывать его молчание, что от этого будет только хуже.

Наконец он повернулся и спросил:

– Сколько лет тебе? Ведь семнадцати даже нет? Ты так молода – а что делать? Тут ничего не поделать: надо. Надо поступить жестоко и мудро. Знай, Лукреция, сейчас я наточу свой кинжал, а после поднимусь к тебе в башню и отрежу твою прекрасную голову.

Лукреция не поверила ему и не испугалась, спросила только:

– Почему? Разве я была плохой женой?

Джованни ответил ей:

– Если твое предсмертное желание – знать почему, то я расскажу тебе. Я расскажу, а потом ты поднимешься к себе, оденешься в чистое, крахмальное, белое, новое, наденешь все самые яркие твои драгоценности – я не отдам их другой жене. Как умрешь – такой же и будешь похоронена. Потом ты встанешь в угол на молитву и будешь молиться Господу нашему и Пресвятой Деве, а я ударю тебя кинжалом. Как умрешь – сразу в небо пойдешь, шестнадцатилетняя, не успевшая еще нагрешить. Как умрешь – я тебя уложу в нашем фамильном склепе, отцу твоему отпишу, что ты умерла в попытках выносить ребенка, как часто умирают такие молодые жены. Ты хочешь знать почему? Это твое последнее желание?

– Нет, – сказала Лукреция ледяными губами, – я вовсе не хочу умирать. Можно мне не сейчас умереть, а потом? Через день, через месяц, на праздник Пятидесятницы, через двадцать лет?

– Нет, – сказал он нетерпеливо, – и не говори больше. Слушай же, за что. Мой герцог и троюродный дядя, зловещий Людовико Сфорца, мавр и шелковица, нарушил правила в надежде выиграть больше, чем имел. И до этого он их нарушал – и выигрывал. Верю, получится и теперь. Он на помощь себе в борьбе со злейшим врагом своим, Неаполем, призвал Карла, французского короля. Твой отец и все де Борха ополчились теперь на него и примкнули к Неаполю. Чтобы ослабить Людовико, они послали убийц ко мне, но Людовико перехватил их и перевербовал. Теперь они думают, что тринадцать рыцарей ежечасно меня охраняют и я не выхожу из своего замка без хорошо вооруженной свиты, а блюда мои пробуют три крестьянских мальчика, прежде чем их подают мне на стол. Они хотели убить и дядю, и меня, и все очень обострилось, и мне нужно разорвать союз с де Борха. Теперь он нас тяготит. Поэтому я зарежу тебя кинжалом. Ступай теперь.

Он отвернулся. Лукреция стояла ни жива ни мертва и все не могла, не могла ничего сказать. Джованни открыл дверь, жестом пригласил двух стражников и велел им отвести Лукрецию наверх и там ее зорко сторожить.

Как шла Лукреция – не помнила. Кажется, падала. Кажется, плакала. Кажется, кричала и рвалась. Ее удерживали, поднимали, вели, тащили. Что-то было, но в итоге она оказалась сидящей в кресле перед камином в башне.

Тут ужас положения дошел до нее, и она заметалась по покоям, заламывая руки, пока наконец не увидела себя в зеркале.

Лукреция смотрела на свое отражение: она была бледна, и золотистые волосы словно поблекли. Растрепанная, с искаженным лицом – она была страшна, и страшно ей было себя видеть.

Он там, внизу, точит свой нож.

Что же мне делать, пока он точит свой нож?

Лукреция рванулась к окну. До земли было очень далеко.

Ах, высокая башня, какая же высокая башня!

Тогда обессиленная Лукреция отошла от окна и, снова упав в кресло, закрыла лицо руками – так жгли ее непролившиеся слезы.

– Лукреция, Лукреция! – кто-то позвал ее от окна.

Она тяжело поднялась и подошла к окну.

Вот бы увидеть свет факелов, услышать перестук копыт, вот бы ее братья пришли к ней на помощь! Но братьев не было, а прямо за стеклом, словно в воздухе, стояли трое. Лицо матери было сплошь покрыто корой. Лицо сестры Изабеллы было распухшим и размытым. Лицо сестры Джироламы было страшнее всех: казалось, глаза и губы у нее немного выкатились.

– Мама, – прошептала Лукреция, – сестры. Что мне делать?

– Тебе нужно бежать, маленькая Лукреция, – сказала ей мать.

– Как же мне бежать? – спросила она. – Там, у двери, неспящие сторожа. Там, внизу, мой муж точит нож, хочет меня зарезать. Как мне спуститься с башни?

– Тебе нужно взять веревку, которой задушили меня, – сказала Джиролама и действительно сняла со своей шеи веревку и протянула Лукреции сквозь прозрачное стекло.

Лукреция, помедлив, взяла ее. Оглянулась на комнату в поисках того, к чему можно было привязать, и наконец привязала к кровати: тяжелой, из цельного тиса. Тогда она распахнула окно, надела кожаные перчатки, которые всегда надевала на выезды, чтобы править лошадью, и перекинула ноги через подоконник.

Лукреция думала, что упадет и умрет. Думала, что ее слабые руки не удержат ее белого тела. Думала, что веревка оборвется. Но ничего этого не случилось. Она просто спустилась – и все.

Она стояла снаружи башни, на камнях, а перед ней был широкий крепостной ров. Лукреция огляделась и увидела рядом с собой сестер и мать:

– Как мне пересечь воду? Ведь я не умею плавать.

– Тебе нужно пройти сквозь воду, которая утопила меня, – сказала Изабелла и развела руками. Вдруг вода во рву расступилась в две стороны, образовывая проход.

Лукреция осторожно слезла вниз, и прошла по речному дну, и вылезла с другого берега. Обернулась на сестру – та опустила ладони, и воды снова сомкнулись.

Лукреция шла через поля, полные винограда, Лукреция шла и шла вперед, спотыкаясь, плача, усталая, сбившая ноги.

Наконец забрезжил рассвет. Далеко-далеко позади, в крепости, пропели рожки. Лукреция не видела, но знала, что это за ней скликают погоню, и знала, что ей нельзя возвращаться.

Она продолжала идти вперед, пока силы не оставили ее и она не села прямо у дороги в тени деревьев.

– Что мне теперь делать? – спросила Лукреция. Ноги ее сбились и кровили – она никогда в жизни столько не ходила.

Бледный-бледный призрак матери был едва различим в рассветном мареве.

– Что мне делать, мама? – повторила Лукреция.

Лицо матери начало покрываться корой, как коростой, она подняла руки вверх и выросла, перекрутилась, истончилась, все больше походя на дерево.

– Тебе нужно стать лавром, как им когда-то стала я.

– Нет, – затрясла головой Лукреция, – нет, я боюсь, я не хочу. Я жить хочу, я хочу остаться человеком!

Мать-дерево высилась у самой дороги – исполинская, со стволом, который сложно было бы обхватить и крепкому мужчине. Крона ее терялась в утреннем сумраке.

– Тогда ляг между моих корней, и я укрою тебя. Но ты совершаешь ошибку: лучше бы тебе стать деревом, чем страдать, как человек.

Тогда Лукреция сделала несколько шагов своими израненными ногами и упала между корней матери, и выросла большая ветвь, и наклонилась, и укрыла ее.

Спала Лукреция, укрывшись в ногах матери, а мимо нее летели всадники ее мужа, его поисковые отряды, его гонцы.

Шли дожди, налетали ветра, лисы играли на полях, путники проходили мимо, расцветали кусты, набухали почки, а она все спала, и сон ее был безмятежен.

Пока, наконец, встревоженные отсутствием вестей от нее самой, настороженные уклончивыми ответами ее мужа, отец и братья Лукреции не послали отряд, чтобы выяснить ее судьбу. Вел его Сезар, во всей круговерти войн сумевший позволить себе отлучку. Лицо его было мрачнее грозовой тучи.

Вдруг огромный лавр у дороги поднял ветви, и что-то там белело, среди земли, веток, корней – что-то страшное. Сезар остановил отряд, спешился, вытащив кинжал – он думал, что может найти что-то, к чему лучше не прикасаться.

Но там, среди ветвей, на корнях, наполовину заваленная землей и листьями, спала женщина. Он подумал, что она мертва, но лицо ее было белым, безмятежным. Некоторое время он просто смотрел на нее – что-то было в ее облике, в ее лице, что-то знакомое…

Он узнал.

Узнал – упал на колени, стал руками раскидывать листья, разрывать землю, вытащил ее наконец из-под корней. Платье ее полуистлело, волосы из золотистых стали черными от грязи – но тело ее было нетленно.

Тогда Сезар обернул ее в свой плащ, забрался на коня, и ее ему подали, и так они помчались прочь, домой, к отцу, в Рим. У дороги остался лишь лавр, который вкрадчиво шелестел ветвями.